Только один раз, помню, он вдруг сказал мне:
– Захар, понимаешь, дело даже не в том, что все вокруг умрут. Мужчины умрут – это всё ерунда. Захар, ведь умрут все женщины на планете!..
Эта мысль, мне показалось, изводила его. Он будто пытался уместить её в сознании.
Я, смеясь глазами, чокнулся с ним – и выпил, одновременно проследив, как печально закинул рюмку водки в себя и он. Стукнув рюмкой о стол, я перевёл разговор на другое.
В нашей компании были писатели Ильдар Абузяров, Роман Сенчин и ещё кто-то.
Абузяров не пил – он должен помнить, о чём тогда шли разговоры.
Как-то под утро Абузяров огорчённо сказал мне:
– Кабаков никого не видит.
– В смысле? – переспросил я.
– Он разговаривает только с тобой. Он за всю ночь ни обратился к нам и словом. Он даже не смотрит на нас.
Потом, всякий раз встречаясь на какой-то очередной писательской гастроли, мы начинали с ним нашу гульбу по новой. Шли куда-то, хохоча, или, наоборот, не шли, а запирались в номере и там – кажется, ещё можно было курить, – искуривали несчётное количество сигарет и опустошали все бары в окрестных номерах: молодые и немолодые писатели добровольно отдавали нам весь свой алкоголь.
У него была сложная система представлений о сущем. Например, он никогда не был либералом – хотя в тех кругах его считали своим.
Но, помню, в 2013, кажется, году мы выступали вместе во Львове. У Кабакова была финальная пресс-конференция. Молодой украинский журналист поинтересовался:
– А как вы относитесь к украинской независимости и вообще к Украине?
Александр Абрамович иронически, но без улыбки, глядя поверх очков, спросил у организатора:
– А когда у меня поезд? Через час? То есть, успею до вокзала доехать?
Тот подтвердил: успеете.
И тогда Кабаков внятно произнёс:
– Я – русский монархист. Я считаю, что никакой Украины нет. Есть только Российская империя.
Не знаю, каким он был в молодости, а когда я его застал – он был верующим, воцерковлённым христианином.
Как-то, с некоторой даже горечью, он сказал мне:
– Захар, я не еврей. У меня мать – русская. Я – русский. Я считаю себя русским.
…В годы донецкой войны мы виделись только один раз, мельком.
Было некое литературное мероприятие – и я увидел его, одиноко сидящего в ещё полупустом зале. Кресла были мягкие, старые, в красной обивке.
Я поскорее, радостно пошёл по ряду к нему. Он был с тростью – и поднялся с трудом. Мы обнялись и дважды облобызались. Он был такой колючий, пахнущий табаком: будто дядя мой, будто я с детства его знал.
Проговорили разве что минуту.
Само собой, я спросил, что он думает по поводу наших либеральных литературных коллег – а именно: их отношение к украинскому, крымскому, донбасскому вопросу.
Кабаков своим фирменным шёпотом заговорщически сообщил:
– Захар, кажется, они все сошли с ума!
Я был удовлетворён его ответом.