Пытающийся остановить жуткое убийство Дамдин описывает стоящим вокруг разгорающегося здания монголам ждущие их муки, в силу европейского своего образования взывая к христианской совести, – хотя собравшиеся, бесстрастно сообщает автор, «о ней понятия не имели».
В тот же день Дамдин (как символ национальной интеллигенции) кончает жизнь самоубийством.
Далее автор сообщает, что земля, за которую происходила война, опустела и потеряла всякую привлекательность.
Что до Монголии – от того, чтоб не попасть под власть знака сууастики, её в итоге спасают отряды красноармейцев.
Не сказать, что они принесут неоспоримое счастье этой земле, – но университеты, изучающие, надеемся, всё-таки реальную, а не мнимую историю, о которых мечтал Дамдин, там появятся.
И уж точно, когда сууастика на далёком Западе оживёт снова, – монголы окажут огромную и честную помощь в борьбе против неё.
В последней строке этого романа автор, распадавшийся на главного героя и сочинителя, воссоединяется, – и я слышу голос русского писателя, моего учителя Леонида Абрамовича Юзефовича, который спокойно прощается с теми, кто слышит его: «Скоро зима. Вчера выпал первый снег; значит, через месяц ляжет и уже не растает».
Я хотел бы сказать автору слова о том, как он дорог и важен мне; но боюсь не найти верную форму своему чувству.
Для будущих читателей замечу, что я вкратце рассказал лишь одну сюжетную линию, – а там их три, и автор сплетает их, как три кольца, удивляя создающейся геометрией.
И ещё. Текст этот снова характеризует фирменный знак прозы Юзефовича – поразительная афористичность, являющаяся в его случае не признаком ловкого ума и парадоксального мышления, как чаще всего бывает, – но признаком несуетливого, наблюдательного и очень взрослого сердца, для которого опыт разочарований и опыт пережитого счастья обретает тихое, ничем уже не мучащее единство: кажется, такая ветхозаветная точность суждений – одно из немногих преимуществ подступающей старости.
Наконец, последнее: поход на Бар-Хото с целью «освобождения» тордоутов начался 18 апреля 1914 года. Объявленная на Украине антитеррористическая операция (АТО) с целью «освобождения» Донбасса началась 14 апреля 2014 года. А то вдруг читатели не обратят внимания на это вопиющее совпадение – с ироническим зазором в сто лет и 4 дня.
Закладывал ли автор подобный смысл? Бог весть.
Смыслы иной раз снисходят помимо желания автора.
Небезызвестный поэт Ефимов
Книжечку стихов Юзефовича завершает его своеобразная автобиография, где он пишет о любимых поэтах (Пушкин, Блок, Заболоцкий, Слуцкий, Алексей Решетов, Бродский) и немного о себе.
Несколько вещей перескажу, они показались мне любопытными.
Абрам Юзефович – это отчим Леонида Абрамовича. Вообще же его отца звали Константин Владимирович Ефимов. Провоевавший всю войну (пехота, тяжелое ранение, СМЕРШ, лейтенант, демобилизовался в 1946 году), после войны отец запил, и жена (мать Юзефовича) с ним развелась.
Отца Леонид Абрамович видел, будучи взрослым, всего один раз. Спросил его телефон в московском бюро адресов – и ему тут же этот телефон выдали. Даже паспорт не спросили. Шел 1970 год. Вообразите себе степень безопасности в СССР.
Отец был русский, но с немецкой (по деду с одной стороны) и армянской (по бабушке с другой родовой линии) кровью.
Если б мама так и прожила в этом браке всю жизнь – писателя Юзефовича мы бы знали как Леонида Константиновича Ефимова.
Маму его звали Галина Владимировна Шеншева, военврач; она тоже прошла всю Отечественную и дослужилась до старшего лейтенанта.
Двоюродная бабушка Леонида Абрамовича – Бэла Казароза-Шеншева – до революции была известной эстрадной певицей: Блок и Тэффи писали о ней стихи. У Юзефовича даже есть роман про двоюродную бабушку. Я его читал, отличный роман. Он экранизирован. Экранизацию я тоже смотрел, придирчиво, но и она мне понравилась.
Сначала Леонид Абрамович пошёл по стопам родителей и тоже был советским офицером. Потом он был учителем истории, как мой отец. Потом он стал писателем. Когда ему было уже далеко за сорок. Так тоже бывает.
А ещё он всю жизнь писал стихи.
И представил их – в этой книжке, от совсем ранних до совсем поздних.
От совершенно бесхитростных, написанных в 1967 году, до вдруг неожиданно антологических, созданных в семидесятые.
Лучшее в этой книге – совсем поздние верлибры Юзефовича. Хотя бог его знает. Быть может, когда я перечитаю эту книгу (а я перечитаю её ещё не раз), я решу, что лучшие – другие; например, эти, уже из «нулевых»:
Один из персонажей романа Юзефовича «Филэллин» излагает некоторые свои мысли, в которых я тайно подозреваю потаённые размышления самого Леонида Абрамовича.
«Переводчик с языка теней – вот вторая моя профессия».
«Если жажда вынудит меня выкопать колодец, а голод или зной – отыскать дерево, чтобы насытиться его плодами или спастись от солнца в тени его кроны, и если на дне колодца я днём увижу звёзды, а в шуме листвы услышу музыку сфер, следует помнить, что ни то, ни другое не входит в мою задачу».