Потому что боялся солгать.
Я отвернулась к окну.
— А если я сама не знаю, где заканчивается Лиана и начинаюсь я?
Он ничего не сказал.
Я почувствовала, как его внимание стало острее.
Не давящее.
Ждущее.
— Внизу я видела её, — сказала я. — Настоящую Лиану. Не так, как вижу себя в зеркале. И Мирану тоже. Они обе были… не во мне, наверное. Но рядом. Как память, которую нельзя назвать чужой и нельзя назвать полностью своей.
— Вы не обязаны объяснять сейчас.
— Обязана. Не вам. Себе.
Он молчал.
И это помогло.
— Я не Виола. Не Мирана. Не та Лиана, которая молчала в доме Эйрдан. И не совсем та женщина, которой была раньше. Я не знаю, кто из нас имеет больше права на это тело, на это имя, на этот выбор. Но если я сейчас начну бояться каждого решения только потому, что в нём может быть магия, я снова стану чьей-то тенью.
Дарен тихо сказал:
— Вы не тень.
Я повернулась к нему.
— Тогда не смотрите на меня как на способ снять с вас проклятие.
Его лицо стало жёстче.
— Я никогда…
— Не специально. Я знаю. Но вы сами боитесь этого. И я боюсь. Вдруг вся моя смелость, все мои решения, даже это… — я подняла руку с серебряной ветвью, — нужно только для того, чтобы вернуть вашей печати память? Вдруг после этого от меня останется просто имя в архиве рядом с Мираной?
Дарен подошёл ближе.
— Нет.
— Вы не можете знать.
— Не могу. Но могу обещать: я не позволю никому, даже Вейрхольму, использовать вас как плату за мой род.
— Даже если север будет требовать?
— Даже если север будет требовать.
— Даже если это снимет проклятие?
Он замер.
Вот оно.
Самое страшное.