В центре плиты стояла низкая чаша с белым огнём. Он горел без дыма, без треска, без тепла. Вокруг плиты по камню были выбиты имена. Одни яркие, как недавно открытые. Другие почти стёртые. Некоторые перечёркнуты глубокими линиями.
Я сделала шаг ближе.
Кольцо на пальце стало горячим, но не больным. Настойчивым.
Будто говорило: да.
Или: поздно.
За спиной каменная дверь закрылась.
Я осталась одна.
— Лиана Морр, — произнесла я, потому что тишина требовала имени.
Зал ответил не сразу.
Сначала серебряные корни под полом вспыхнули по одному. Потом белый огонь в чаше вытянулся вверх, тонким, почти прозрачным языком. В нём на мгновение проступило лицо.
Моё.
Нет.
Не моё.
Мираны.
Я вдохнула резко, но не отступила.
Лицо в огне смотрело спокойно. Слишком спокойно для женщины, которую история назвала исчезнувшей, а род Вейров — началом проклятия.
— Мирана? — прошептала я.
Огонь дрогнул.
Ответ пришёл не словом.
Образом.
Комната. Северная. Тёмная. Молодая женщина с моим лицом стоит у окна, сжимая серебряную брачную ленту. За дверью мужские голоса. Один — злой. Второй — умоляющий. Третий — очень спокойный. Самый страшный.
«Если она войдёт в клятву, меч больше не будет нашим».
«Эйдан выбрал её».
«Эйдан молод. Князья проходят. Дома остаются».
Мирана прижимает ладонь к груди, где под платьем светится тонкий знак ветви.
Потом другой образ.
Зал корней.
Этот же.
Мирана стоит в центре. Вокруг — люди Совета, но лица расплываются. Старый Вейрхольм гудит. Князь Эйдан протягивает к ней руку, но не может войти в круг.
И Мирана говорит: