Почти.
И в этом почти было больше тепла, чем в красивом признании любого южного лорда.
Торн тихо произнёс:
— Пора.
Светящаяся линия у моих ног вытянулась к арке. Каменная стена там разошлась без шума, открывая узкую лестницу вниз. Из глубины поднялся воздух — не холодный и не тёплый, а какой-то древний, сухой, пахнущий камнем, снегом и потускневшим серебром.
Я сделала первый шаг.
Потом второй.
За спиной остался большой зал, Совет, люди, Дарен.
На третьем шаге я не выдержала и обернулась.
Он стоял у круга.
Один среди всех.
Правая рука с тёмной печатью была раскрыта, но левая — та, которой он держал меня перед Советом, — сжата в кулак.
Я запомнила это.
Потому что внизу могло не остаться ничего, кроме памяти.
Лестница уходила глубже, чем казалось сверху.
Каждая ступень была широкой, стёртой посередине, будто по ней когда-то ходили часто. Свет шёл не от факелов. Он поднимался из серебряных нитей в камне, тусклых и неровных. Когда я проходила, нити вспыхивали, потом гасли за спиной. Очень удобно. Невозможно заблудиться назад, если дорога сама решит, где тебе быть.
— Обожаю гостеприимные дома, — прошептала я.
Голос вернулся ко мне глухим эхом.
Не насмешливым.
Чужим.
Внизу открылся зал.
И я поняла, почему его называли залом корней.
Под Вейрхольмом не было обычного подземелья. Было пространство, где камень рос. Иначе не сказать. Чёрные своды уходили вверх, в них вплетались серебряные жилы, похожие на корни огромного дерева, которое существовало наоборот: не над землёй, а внутри горы. Они спускались по стенам, переплетались по полу, сходились в центре зала у круглой плиты.
На плите не было герба Вейров.
Там не было башни, полумесяца, лучей.
Там был знак, похожий на раскрытую ладонь.
И под ним — тонкая ветвь.
Морр.
Я не знала, откуда поняла.
Просто поняла.