— Горелов, угро. Пройдёмте.
Она не сопротивлялась. Мужик тоже — быстро прикинул варианты и понял, что вариант один.
Мы повели их обратно к машине. Зоя шла молча несколько минут. Потом начала плакать — не громко, без истерики, просто слёзы текли сами.
— Я не хотела, — сказала она.
— Знаю, — сказал Горелов.
— Он меня заставил. Он угрожал.
— Кто?
— Бывший муж. Звонил, говорил — или ты помогаешь, или я расскажу про то, что было. — Она вытерла щёку. — Про то, что было — это давно уже, там ничего такого, но если бы узнали на работе…
Горелов слушал. Я тоже слушал и думал, что это обычная история — человек, которого прижали. Не злодей. Просто испуганный человек, которому некуда было деться.
Это не снимало вины. Но делало её понятной.
— Адрес мужа? — спросил Горелов.
— Свердловск. — Она назвала улицу.
Горелов записал.
В машине она сидела тихо. Мужик в телогрейке — тот, кого Митрич называл Рыжим, хотя волосы у него были тёмными — тоже молчал. Смотрел в окно.
— Горелов, — сказал я тихо, пока Зоя не слышала. — Передаёшь в Свердловск?
— Да. Дело у них. Муж там — пусть они и берут.
— Хорошо.
— Барахолка закрыта, — сказал он. Это прозвучало ровно, констатация. Потом добавил, глядя вперёд: — Ты странный, Воронов. Но работаешь.
— Я знаю.
— Это не плохо.
Мы ехали молча. Зоя за спиной тихонько шмыгала носом.
После обеда я зашёл к Геннадию.
Сосед открыл не сразу — возился с чем-то внутри. Потом открыл, посмотрел на форму без особого выражения.
— Снова ты.
— Снова я. Есть минута?
— Ну.
Я вошёл. В комнате было так же — табак, кислый запах, початая бутылка «Жигулёвского» на столе. Он убирать не торопился.
— Геннадий, — сказал я. — Ещё один вопрос по заводу. Последний.
— Слушаю.
— Громов. Он ездил в сберкассу сам?