Она обернулась. Посмотрела на меня — оценивающе, без кокетства.
— Тамара. Михайлова.
— Воронов. Алексей.
— Я знаю, — сказала она. — В карточке написано.
— Я имею в виду — на будущее.
Она смотрела на меня секунду. Потом в уголке губ что-то появилось — не улыбка, но близко.
— На будущее, — повторила она. — Понятно.
Я вышел.
На улице было уже темно. Дождь не прекратился — всё тот же мелкий, нудный. Я шёл к остановке и думал о Тамаре Михайловой — о том, как она работала, о точных холодных руках, о том, что не строила из себя ничего лишнего.
Подождал автобус. Поехал.
В окне автобуса отражалось моё лицо с пластырем на брови. Молодое лицо. Я смотрел на него и думал: я привык к нему, кажется. Или начинаю привыкать. Разница небольшая, но она есть.
Домой пришёл в начале восьмого. В коридоре пахло ужином.
Нина Васильевна вышла из кухни — увидела пластырь, остановилась.
— Что это?
— О прилавок.
— На рынке?
— На работе. Случайно.
Она смотрела на меня с тем выражением, которое трудно описать. Не испуг, не тревога — что-то среднее. Потом развернулась и ушла на кухню. Я снял китель, умылся, зашёл.
На столе стоял ужин — картошка с мясом, хлеб. И рядом с тарелкой — небольшой стакан с какой-то мутной жидкостью.
— Что это? — спросил я.
— Настойка. Моя. Из трав. — Она села напротив. — Когда ушибы — помогает. Пей.
Я понюхал. Что-то травяное, чуть горькое.
— Это не яд?
Она посмотрела на меня с лёгким возмущением.
— Алёша.
— Шучу.
Я выпил. Горько и тепло — как чай с чем-то лишним. Потом поел.
— Нина Васильевна, — сказал я, когда поел. — У вас здесь полка в коридоре — та, что у вашей двери. Правый кронштейн шатается. Я видел вчера.
Она посмотрела на меня.
— Ты всё замечаешь.