Повернулся и вышел.
Горелов ждал в коридоре — у окна, курил, смотрел на улицу. Обернулся, когда я вышел.
— Ну?
— Нормально.
— Что значит нормально?
— Выжил.
Горелов посмотрел на меня. Потом кивнул — один раз, коротко.
— Что он сказал?
— Проявить благоразумие.
— И?
— Постараюсь.
Горелов затянулся, выпустил дым в окно.
— Ты ему именно это сказал?
— Именно.
— Он понял?
— Я думаю, он понял то, что хотел понять.
Горелов смотрел на меня секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и бросил окурок.
— Пошли. У нас дела.
Зою мы забрали в половину двенадцатого.
Горелов всё подготовил сам — пока я был у Рябова, он с утра отработал маршрут. Зоя из ЖЭКа выходила во вторник и пятницу с небольшим конвертом — это Митрич видел дважды и доложил. Сегодня была пятница.
Мы стояли в подворотне напротив ЖЭКа. Горелов курил, я смотрел на дверь. Осень уже стала настоящей — холодно, небо белое, листья лежат на асфальте мокрым слоем.
В начале двенадцатого вышла Зоя — крупная, в пальто, с сумкой. Огляделась. Пошла по улице.
Мы двинулись следом. Держали дистанцию — Горелов учил: не близко, но и не теряй из виду. Она шла уверенно, не оглядываясь — привыкла, что всё нормально.
Свернула в переулок. Там стоял мужик — лет тридцати пяти, в телогрейке. Зоя подошла, они поговорили секунду. Она достала из сумки конверт.
Горелов двинулся вперёд. Я обошёл с другой стороны.
— Стоять, — сказал Горелов негромко. — Угро.
Мужик дёрнулся — рефлекс. Я был уже рядом, придержал его за плечо. Не грубо — просто дал понять, что бежать не стоит.
Зоя стояла белая как стена. Конверт был у неё в руке.
— Зоя Зинаида Александровна? — сказал Горелов.
— Да, — сказала она тихо.