— С кем он разговаривал по телефону?
— Не знаю. Я слышал только его сторону.
— Кто мог знать, что Савченко будет пить воду из этого стакана?
— Галина Тимофеевна — уборщица. Она всегда оставляла стакан с водой на его столе. Каждое утро. Все это знали.
— Значит, кто-то добавил порошок в стакан утром четырнадцатого.
— Или в ночь с тринадцатого на четырнадцатое. Уборщица приходила в половину восьмого, но охранник мог войти раньше.
Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы готовы повторить это под протокол? Официально, со своей подписью?
Он наконец посмотрел на меня. Лицо серое, спокойное — с той особенной спокойностью, которая бывает у людей, принявших решение и уже не сомневающихся.
— Готов, — сказал он.
— Когда?
— Сегодня. Пока я не передумал.
Это было честно. Я убрал блокнот.
— Хорошо. В три часа в горотделе. Спросите Горелова — он будет ждать.
— Один?
— Один. Горелов и я.
Он кивнул. Встал, застегнул пальто. Посмотрел на фонтан ещё раз.
— Вы знаете, что мне за это будет? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я. — Громов за решёткой — это одна ситуация. Громов на свободе — другая.
— Значит, лучше чтобы за решёткой.
— Да.
— Тогда делайте быстро.
Он ушёл по дорожке. Я смотрел ему вслед — маленький, сутулый, в тёмном пальто. Человек, который слышал чужой разговор и два года жил с этим. Я думал о том, каково это — нести такое знание. Не выбирал нести, просто случилось. И теперь выбирает — говорить или нет.
Выбрал говорить. Это требует определённого мужества, даже если выглядит иначе.
Я встал, пошёл к выходу из парка.
В горотдел я не поехал. Позвонил Горелову из телефона-автомата на углу — советский телефон, двушка, гудки.
— Горелов.
— Это я. Колосов даст показания сегодня в три. Будь в отделе.
— Что он сказал?
— Всё. Потом расскажу.