Колосов жил в хрущёвке на улице Строителей — я узнал адрес через Митрича. Вышли с Гореловым в одиннадцать, как договаривались.
— Он дома? — спросил Горелов.
— Должен быть. У него выходной по графику.
Позвонили. Долгая пауза. Потом звук шагов — тихих, осторожных. Дверь открылась на цепочке.
В щели — мужчина лет пятидесяти. Небольшой, сутулый, с серым лицом и глазами, в которых читалась одна мысль: «Я знал, что придут».
— Колосов Михаил Петрович? — спросил Горелов.
— Ну.
— Горелов, угро. Можно войти?
Долгая пауза. Цепочка не снималась.
— По какому поводу?
— Поговорить.
Молчание.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы работаете водителем у куратора завода Громова. Мы это знаем. Мы знаем и другое. Откройте дверь.
Цепочка снялась.
Квартира была маленькой и чистой — слишком чистой для одинокого мужчины, значит, следил намеренно. В углу телевизор, на стене фотографии — женщина, дети. Жена и дети, подумал я. Они в другом месте или…
— Семья у вас где? — спросил я.
Колосов посмотрел на меня.
— У тёщи. В Кирове.
— Давно?
— Месяц назад уехала.
Он их отправил, понял я. Почувствовал, что будет, и отправил семью.
Мы сели. Колосов смотрел в стол. Руки держал на коленях — спокойно, но я видел, что спокойствие это стоило ему усилий.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы слышали телефонный разговор Громова. Примерно за два дня до смерти Савченко.
Он не ответил.
— Разговор о лекарстве, — продолжил я. — О том, что нужно добавить в воду.
Молчание.
— Вы не убивали, — сказал я. — Вы только слышали. Это разные вещи.
— Если бы я не слышал — и не говорил бы, — сказал он тихо.
— Но вы слышали. И вы знаете, что Савченко умер не от инфаркта.
Колосов поднял голову — первый раз посмотрел на меня по-настоящему.