На улице Горелов закурил. Долго молчал.
— Ты знал про семью? — спросил он наконец.
— Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.
— И что теперь?
— Теперь ждём звонка.
— А если не позвонит?
— Позвонит, — сказал я. — Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.
Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам сказал про детей, — сказал я. — Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей — он уже принял решение.
Горелов докурил. Мы пошли к машине.
— У тебя есть дети? — спросил он.
Я помолчал секунду.
— Дочь, — сказал я. — Маша. Восемь лет.
— Где она?
— Далеко.
Горелов кивнул — не уточнил. Понял, что уточнять не надо.
Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном — на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.
Она не знала, что я думаю о ней.
Это было нормально. Дети не должны этого знать — они должны просто жить.
Я отвернулся от окна.
— Завтра в политех, — сказал я. — К однокурсникам Бритвина.
— Хорошо, — сказал Горелов.
Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.
Колосов позвонил в половину девятого вечера.
Я был дома — сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон — общий, коммунальный, на стене — я почти сразу понял, что это он.
Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.
— Тебя. Мужчина.
Я вышел в коридор, взял трубку.
— Воронов.