— Хорошо. Ты где сейчас?
— Еду к Петровичу.
Пауза.
— Один?
— Один.
— Предупреждай, — сказал Горелов.
— Предупредил.
Я повесил трубку. Вышел на проспект, поймал автобус — советский, с гармошкой, набитый людьми. Проехал три остановки, вышел у автостанции. Там был «ПАЗик» до Малых Выселок — через двадцать минут.
Ждал на лавочке, смотрел на людей. Женщина с двумя сумками. Мужик в телогрейке, пахнущий соляркой. Старуха с курами в деревянном ящике — живыми, они тихо копошились. Обычное советское утро на автостанции.
Думал о Колосове. О том, что он сказал «пока я не передумал» — это честная формулировка. Люди передумывают. Особенно когда страшно. Поэтому я и назначил на сегодня, а не на завтра.
Три дня Савельевой — сегодня последний.
«ПАЗик» трясло на грунтовке так, что зубы лязгали. Я держался за поручень и думал. Рядом сидела старуха — не та, с курами, другая — и молчала всю дорогу. Это было хорошее молчание, ненапряжённое.
За окном проплывали поля, уже убранные, серые, с остатками ботвы. Берёзовые рощи, облетевшие почти полностью. Небо низкое, осеннее.
Я думал о том, что эти поля — они и в моём времени такие же. Осень везде одинаковая. Это была странно успокаивающая мысль.
В Малых Выселках вышел один. Автобус уехал, поднимая пыль. Деревня была тихой — утро, все на огородах или по делам. Дом Петровича крайний, я помнил.
Постучал в калитку.
На этот раз открыл быстро — будто ждал.
— Ты один? — спросил он, выглядывая за калитку.
— Один.
— Заходи.
В доме было так же — тепло, тихо, запах дров. На столе стоял чайник и два стакана. Он ждал.
— Чай? — спросил Петрович.
— Давайте.
Мы сели. Он налил — крепкий, тёмный, в гранёные стаканы с подстаканниками. Я обхватил стакан ладонями — горячий, хорошо.
— Колосов согласился, — сказал я.
Петрович поднял голову.
— Когда?
— Сегодня в три даёт показания.
Он смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — напряжение, которое он держал, чуть отпустило.
— Значит, не один я, — сказал он.