— Что случилось?
— Простыла, наверное. — Голос хрипловатый. — С утра что-то не так было. К вечеру температура.
— Вы измерили?
— Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.
— Врача вызвали?
— Нет. К чему зря беспокоить.
Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит — «зря беспокоить».
— Вы ели сегодня?
— Утром. Потом не хотелось.
— Хорошо, — сказал я. — Подождите.
Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал — не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд — небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.
Вернулся, поставил перед ней.
— Пейте.
— Ты хлопочешь, — сказала она.
— Пейте.
Она взяла кружку — медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.
— Спасибо, — сказала она.
— Завтра утром — врача вызову, — сказал я. — Не возражайте.
— Я не возражаю. — Пауза. — Просто неловко.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».
Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё видел редко.
— Это другое, — сказала она.
— Чем другое?
— Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых — это нормальный порядок.
— Нормальный порядок — это когда люди помогают друг другу, — сказал я. — Независимо от возраста.
Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.
— Ты поспорил бы с моим мужем, — сказала она.
— Наверное.
— Он тоже спорил, — сказала она. — Не со мной — с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. — Пауза. — Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.
— Расскажите про него.