— Воронов, — сказал он.
— Да?
— Ты хороший опер. Откуда бы ты ни был.
Это было сказано просто. Без торжественности, без лишнего. Просто — факт, который он решил произнести вслух.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. — Он закурил наконец. — Иди работать. У нас ещё дел хватает.
Я встал, пошёл к своему столу. Сел. Взял бумаги.
За окном был обычный октябрьский город. Серый, холодный, свой.
Вечером я зашёл к Митричу.
Не по работе — просто так. Купил бутылку «Жигулёвского», пришёл, постучал. Митрич открыл — в майке, удивлённо.
— Чего это?
— Просто зашёл. Пиво вот.
— Ну, заходи.
Мы сидели в его маленькой комнате — он на кровати, я на стуле. Пили. Митрич рассказывал городские новости — кто с кем поругался, кто умер, кто женился. Я слушал.
— Слышал, на заводе что-то происходит, — сказал Митрич между делом.
— Слышал что именно?
— Ревизоры приехали. Мужик один с завода говорил — ходят по цехам, смотрят. — Митрич отпил. — Давно пора. Там воруют — все знают.
— Откуда знают?
— Ну, знают просто. Слесаря болтают. — Он пожал плечами. — Начальство хорошо живёт — значит, либо работают хорошо, либо воруют. Там давно уже понятно, что второе.
Я думал об этом. Слесаря болтают — советская коллективная информация. Все знают, никто не говорит официально. Потому что говорить официально — страшно, невыгодно, и непонятно, к чему приведёт.
Зато Митрич знает. И соседи. И мужики в пивной.
Это был другой вид доказательства. Не юридический — но настоящий.
— Митрич, — сказал я.
— М?
— Ты слышал что-нибудь про Громова? Партийный куратор завода.
Митрич посмотрел на меня — чуть острее, чем обычно.
— А что именно?
— Просто — что люди говорят.
— Говорят, что серьёзный человек. — Пауза. — Говорят, что умеет решать вопросы. Не всегда правильными способами, но умеет.
— Что значит — не всегда правильными?