Горелов помолчал.
— Ты умеешь смотреть на людей, — сказал он.
— Практика.
— Двадцать один год практики — и я так не умею.
— Ты умеешь по-другому, — сказал я. — Ты чувствуешь структуру. Я чувствую людей. Это разные инструменты.
Горелов посмотрел на меня долго.
— Воронов, — сказал он тихо.
— Да?
— Откуда ты?
Это был второй раз. Первый — после ДНК, в кабинете, «пока этого достаточно». Сейчас — другой контекст. Не любопытство. Что-то более серьёзное.
Я смотрел на него. Думал.
— Степан Иванович, — сказал я. — Ты рассказал мне историю про мужика без памяти. На рыбалке.
— Помню.
— Ты понял, что я это услышал.
Горелов молчал. Ждал.
— Представь, — сказал я медленно, — что у человека есть опыт. Много опыта. Больше, чем должно быть по возрасту. И этот опыт — из другого места. Не из этого города, не из этого времени. — Я смотрел на него. — Не в смысле другой страны. В смысле другого…
Я остановился. Это было слишком.
— Другого что? — спросил Горелов тихо.
— Другого контекста, — сказал я. — Я не могу объяснить точнее. Я сам не до конца понимаю.
Горелов смотрел на меня. Долго — дольше, чем в прошлый раз.
Я видел, как он думает. Видел, как складывает — рыбалку, историю про мужика без памяти, ДНК, Ляхова, нестандартные методы, слишком точные вопросы, слишком правильные ходы для лейтенанта второго месяца.
Видел, как что-то встало на место.
Не всё. Не правда — до правды он не доберётся, потому что правда невозможна в этой системе координат. Но — достаточно, чтобы перестать спрашивать.
— Ладно, — сказал он.
Одно слово. Спокойное, окончательное.
— Ладно? — переспросил я.
— Ладно, — повторил он. — Я слышал тебя. — Пауза. — Я не понимаю. Но слышал.
— Этого достаточно?
— Мне — достаточно.
Мы помолчали. Горелов достал папиросу — не закурил, просто держал в руках.