— Ну… — Митрич подумал. — Один мужик с завода — давно это было, лет пять назад — нашёл что-то не то в документах. Пошёл жаловаться. Куда пошёл — неизвестно. Но через неделю уволился. Говорил — сам. Уехал в другой город.
— Сам?
— Говорил — сам. — Митрич поставил бутылку. — Я не знаю. Может, и сам.
— А ты что думаешь?
Митрич долго молчал.
— Я думаю, — сказал он наконец, — что человек, который пять лет хорошо живёт на заводе с советской зарплатой — умеет убирать проблемы. — Пауза. — Это моё личное мнение. Я никому не говорил.
— Понятно.
— Воронов, — сказал Митрич.
— Да?
— Ты осторожно с этим. — Он смотрел на меня — не испуганно, просто серьёзно. — Я знаю, что ты делаешь. Не знаю деталей, но понимаю — что-то делаешь. — Пауза. — Осторожно.
— Стараюсь.
— Стараться — это хорошо, — сказал Митрич. — Но иногда мало.
Мы помолчали. Допили пиво.
— Ботинки нашёл? — спросил Митрич.
— Ещё нет.
— Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик — Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.
— Спасибо.
— На здоровье. — Он встал, потянулся. — Иди домой, лейтенант. Поздно уже.
Домой я пришёл около девяти.
В коридоре пахло иначе — не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.
Я остановился.
Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего — ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.
Я постучал тихо.
Тишина.
Постучал ещё раз.
— Да, — сказал голос. Слабый, но слышимый.
— Нина Васильевна. Это я.
— Войди.
Я открыл дверь.
Она лежала в кровати — поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке — стакан с водой, какая-то таблетка рядом.