— Вы замечаете такие вещи.
— Я старая, — сказала она просто. — Старые люди много замечают. У нас времени нет торопиться.
Она снова взяла спицы.
— И сейчас? — спросил я. — Как я смотрю?
Она помолчала.
— Сейчас ты смотришь вперёд, — сказала она. — Это лучше.
— Почему лучше?
— Потому что за спиной всегда что-то есть. Это нормально. Важно не останавливаться из-за этого.
Мы помолчали. Спицы двигались. За окном темнело — рано, октябрь.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Поберегитесь сами.
Она посмотрела на меня — удивлённо. Потом — с тем редким выражением, которое я у неё иногда видел.
— Хорошо, Алёша, — сказала она.
Я встал, пошёл к себе. В комнате достал тетрадь, написал несколько строк — про Зимина, про набережную, про «схему больше, чем кажется».
Потом написал ещё одну строчку, внизу страницы:
Горелов: этот человек стал своим.
Закрыл тетрадь. Убрал.
Лёг на кушетку. Смотрел в потолок.
Завтра — ждать ответа от горкома. Письмо ушло, процесс запущен. Ирина держит дело. Свидетели есть. Ляхов, Петрович, Колосов — пусть шатается, но есть.
Зимин сказал: делайте что делаете. До конца.
Буду делать.
За стеной тикали часы. Ровно, методично.
Хорошие часы.
Глава 12
Горком отреагировал быстрее, чем я ожидал.
Письмо ушло в пятницу. В среду утром Горелов вошёл в кабинет с такой походкой, которая означала — что-то случилось. Я уже умел читать его по движениям. Не по лицу — лицо у него всегда было одинаковым. По тому, как он ставил ногу, как держал плечи.
— На заводе ревизоры, — сказал он. — С утра.
— Кто прислал?
— Горком. Комиссия по проверке плановых показателей. — Он сел за стол, достал папиросу. — Три человека, с документами. Приехали в восемь утра, директору — вернее, исполняющему обязанности, Сырцову — предъявили предписание.
Сырцов. Я его помнил — невысокий мужик в костюме, который встречал нас с Гореловым на заводе в первый раз. Испуганный, суетливый.
— Громов знает?