— Кто-то вас бережёт? — спросил я.
Она помолчала.
— Думаю, да, — сказала она наконец. — Иногда чувствую. — Пауза. — Это хорошее чувство.
Мы помолчали. На экране шли новости — что-то про спорт, про международные соревнования.
— Я схожу поем, — сказал я.
— В кастрюле на плите, — сказала она. — Разогрей.
Я встал, пошёл на кухню. Нашёл кастрюлю — гречка с мясом. Разогрел, поел. Помыл тарелку, поставил на место.
Вернулся в коридор. В комнате Нины Васильевны по-прежнему бормотал телевизор.
Постучал.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ботинки купил?
Я остановился.
— Нет. Не было нужного размера.
— Митрич знает один магазин на рынке, — сказала она. — Там бывает всякое. Скажи ему.
Я усмехнулся.
— Горелов тоже сказал — Митрич.
— Значит, правда, — сказала она.
Я пошёл к себе.
В комнате было тихо. Я лёг на кушетку, лежал и смотрел в потолок.
Думал о Зимине. О «понимаете» без вопросительной интонации. О том, что он пришёл в отдел — пришёл сам, напрямую, без предлога. Это что-то значило.
Думал о Горелове. О «ты кто?» — тихом, без давления. О «пока этого достаточно» — и о том, как он принял этот ответ. Не потому что поверил. Потому что решил: пока достаточно.
Это было доверие другого рода. Не полное и не слепое. Рабочее доверие — я делаю своё дело, ты делаешь своё, мы пока не задаём лишних вопросов. Это советский способ существовать рядом с тем, чего не понимаешь.
Думал о ботинках. О том, что завтра надо зайти к Митричу.
Думал о Фельдмане — о записке в деканате, которую он, скорее всего, никогда не получит. Или получит — и не позвонит. Оба варианта — одинаковые.
Думал о Маше.
Сегодня не снилась. Сегодня — просто думал. Ровно, без боли, как думают о чём-то, что стало привычным.
Это слово снова.
Привыкаешь. Вера про брак. Нина Васильевна про Харьков. Теперь я — про Машу, про расстояние, про другое время.