— Горелов.
— Что?
— Рыба вообще будет?
— Рыба всегда будет. Вопрос только сколько. — Пауза. — Ты умеешь рыбачить?
— Нет.
— Научу.
Он положил трубку. Я стоял у коммунального телефона в коридоре и думал о том, что завтра в шесть утра буду на реке учиться рыбачить.
Нина Васильевна вышла из кухни — услышала разговор.
— Горелов?
— Он. На рыбалку позвал.
— Хорошо, — сказала она. — Рыбу привезёшь?
— Если поймаем.
— Если поймаете — я пожарю.
Горелов жил в хрущёвке — я нашёл сразу, дом стоял торцом к улице Кирова. Второй этаж, квартира восемь. Дверь открылась раньше, чем я постучал — он, видимо, слышал шаги на лестнице.
Горелов был в ватнике и резиновых сапогах, с термосом в руке. Посмотрел на меня — на пальто, на обычные ботинки.
— Сапог нет?
— Нет.
— Ноги промочишь.
— Доживу.
Он покачал головой, но не настаивал. Вышел, закрыл дверь.
— Жена не встала? — спросил я.
— Аня никогда не встаёт в шесть утра по воскресеньям, — сказал он. — Это единственный день, когда она спит до восьми. Я берегу эту традицию.
Мы пошли к машине — «уазик», стоял у подъезда. Горелов кинул в багажник два удилища, ящик с снастями, брезентовый мешок.
— Давно рыбачишь? — спросил я.
— Лет двадцать, — сказал он. — Отец научил.
— Отец жив?
— Умер в шестьдесят восьмом. Сердце.
— Извини.
— Ничего. — Он завёл машину. — Давно уже.
Мы ехали молча — через спящий город, через пустые улицы. Воскресное утро, шесть часов, темно ещё. Фонари горели, но редко. Изредка — пешеход, собака, кошка на подоконнике.