Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что они с тобой сделали, Вильгельм! Что они сделали!

Очнулся он уже в тележке, несущейся во весь опор.

Эта случайная минутная встреча стала лучшим воспоминанием двадцати с лишним лег жизни, отмеренных ему после 14 декабря. Что-то она в нем переменила. Ведь мнилось порой: жизнь кончена и за пределами каземата одно только бесконечное поле с идущими по нему тюремными этапами да парящими над ним тенями воспоминаний. Но, оказывается, жизнь продолжалась, и он воочию убедился, что в ней по-прежнему есть Пушкин; а где-то здравствует веселый эпикуреец Дельвиг, и творит свои великие кавказско-персидские дела Грибоедов, и живы, живы, но сломлены духом Бестужев, Одоевский и Пущин. Жизнь продолжалась, и он тоже захотел жить. Единственным способом жизни в крепости могло быть сочинительство, и он писал, писал, писал — как только разрешили бумагу и перья, — писал день и ночь.

Одна незадача: ничего, почти ничего, из написанного опубликовать не удалось. Спасибо Пушкину за две части «Ижорского» и «Русский Декамерон» — Бог весть, сколько усилий это стоило Александру! Кто бы еще решился так, с риском навлечь на себя высочайший гнев, обратиться ради сочинений опального друга к самому императору...

— Ваше благородие... ваше благородие!..

Душа Кюхельбекера отбросила застившие взор воспоминания и увидела прямо перед собой демона-уборщика. Тот стоял, оттопырив руку с веником, и глядел на нее во все глаза.

— Я узнал вас, ваше благородие! — выпалил демон.

— А я вас что-то не припоминаю... — сухо ответила душа Кюхельбекера.

— Ну как же, приглядитесь, ваше благородие, мне ведь облик оставлен прижизненный! Я бывший унтер-офицер Григорьев, который опознал и арестовал вас в Варшаве. То есть не вас, а ваше тело, но сие в данном случае есть формальное уточнение...

— Тогда опознали, а нынче обознались...

— Быть не может! — Демон закатил глаза и процитировал по памяти булгаринское описание Кюхельбекера: — «Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит, немного искривившись, говорит протяжно...» Сколько лег прошло, а помню! Ведь если бы не я, ваше благородие, вы бы за границу утекли, и кто знает, как бы все у вас повернулось! Роль моя в вашей судьбе велика!..

— Вы хвалитесь этим поступком, словно он чем-то был хорош, — сказала душа Кюхельбекера, неожиданно возвратив форму оставленного тела. — И перед кем — передо мною. Не странно ли это?

— Хорош или плох — не нашего с вами ума дело, но зато роль сыграна — пусть маленькая, но роль, коя упоминается в Книге Судеб! О, не каждому суждено...

Но в этот момент к ним подлетел чичероне Ах и ткнул бывшего унтер-офицера в бок кулаком.

— Виноват-с! — признал свою ошибку демон, отлетел в сторону и с удвоенной силой заработал веником.

— Получен литер непосредственно в отделение «А»! — возгласил чичероне. — Поставим нужную печать в секретариате политического секретаря, а там по прямой!

Они пронзили стену сферы, пересекли коридор и оказались в другой сфере, еще большей, нежели предыдущая. Посреди ее, соблюдая форму птичьего клина, висело несколько десятков столов, над и под которыми кишмя кишели все те же неистребимые курьеры. Ах подтащил душу Кюхельбекера к главному столу чиновничьего клина и рявкнул:

— Печать!

Тут же перед сидящим за столом демоном материализовалась гербовая бумага. Демон коротко взглянул на нее и что было сил ударил ладонью. На бумаге появился оттиск, и Ах потащил душу Кюхельбекера дальше.

Когда они опять полетели по коридорам — на этот раз совершенно пустым, если не считать стоящих в нишах демонов -стражников, — душа Кюхельбекера сказала:

— Вы, помнится, говорили что-то об участии русской бюрократии в моем деле и как будто выгораживали царя...

— О, да! — оживился чичероне. — Доподлинно известно, что большинство ваших прошений не доходило до государя. Вот, к примеру, вы пишете начальнику Третьего отделения графу Бенкендорфу... — Ах пошуршал в недрах своего малинового сюртука. — Ага, вот! — Он достал помятый листок. — Письмо от 9 октября 1836 года: «Я должен содержать жену, но следует вопрос: каким образом? Рана пулею в левое плечо и недостаток телесных сил будут мне всегдашним препятствием к снисканию пропитания хлебопашеством или каким-либо рукоделием». Кстати, что это за рана такая?

— Дрался в Тифлисе на дуэли.

— И конечно, как всегда, неудачно. Впрочем, припоминаю: вас прострелил Николай Николаевич Похвиснев из-за какой-то безделицы.

— Ничего вы не припоминаете, а все хорошо знаете и помните, — резко сказала душа Кюхельбекера. — Я дал этому Похвисневу пощечину, и поделом!

— Ну ладно, помню, — сразу согласился Ах. — Считайте это неудачной шуткой. Помню даже, что побили вы Похвиснева по совету Грибоедова... Но вернемся к вашему письму; вы пишете Бенкендорфу: «Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с просьбою оказать милость исходатайствованием мне у государя императора разрешения питаться литературными трудами, не выставляя на них моего имени». И что же отвечает Бенкендорф? Он, не мудрствуя лукаво, пишет поверх вашей челобитной одно короткое слово: «Нельзя», а Его императорское величество остается в неведении.

— При жизни вы, верно, очень любили царя?

— Любил, по сию пору остаюсь верен и жду не дождусь прибытия его души.

— Желаю вам поскорее ее дождаться, — сказала душа Кюхельбекера.

— Смысл ваших слов принимаю, а иронию возвращаю обратно. — Демон затормозил перед неприметной дверью без вывески. — Вот мы и прибыли. Здесь располагается отделение «А», и далее мне хода нет. Спасибо за доставленное удовольствие. Очень интересно было вас лицезреть.