Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Души, только что покинувшие телесную оболочку, ведут себя по-разному. Одни суетятся в надежде на возвращение в оставленное тело, другие впадают в беспросветную тоску, третьи, наоборот, испытывают неизъяснимый восторг, но бывают и такие — их меньшинство, — которые воспринимают перемену своего положения без волнения. Они никуда не торопятся сами и не торопят события вокруг себя; медленно плывут эти души в тайной области эфира, дожидаясь, пока разверзнется перед ними коридор, ведущий в иное существование. Они слишком утомлены, чтобы испытывать эмоции, их усталость не оставляет места переживаниям.

Душа Вильгельма Кюхельбекера принадлежала именно к этой категории душ. Ничто не удерживало ее в прежней жизни, и, следовательно, у нее не было повода испытывать ностальгические чувства; с другой стороны, она не стремилась поднять завесу над своим будущим. Когда коридор, больше похожий на слабо освещенную шахту, наконец открылся, она двинулась по нему вовсе не в стремлении обрести ясность своего статуса, а лишь подчиняясь общему порядку.

Движение, а скорее падение продолжалось долго, до полной потери представления о верхе и низе. Внезапно — прежде чем душа Кюхельбекера осознала, что падение прекратилось, — перед ней открылся зал, заполненный новопреставленными душами, стоявшими в очередях, между которыми сновали демоны-уборщики со швабрами и прохаживались, сверкая начищенными бляхами, демоны-полицейские. Очереди, числом не менее двенадцати, струились во всех направлениях и даже пересекались, но это, как ни странно, не нарушало порядка в зале.

Душу Кюхельбекера тоже определили в одну из очередей, и начался ее медленный путь к столу с массивными ножками, за которым демон, мясистым лицом напоминавший коменданта Акшинской крепости майора Разгильдеева, проглядывал дела и выдавал вновь прибывшим душам направления. При виде этого демона душа Кюхельбекера живо вспомнила пятнадцатилетнюю дочь коменданта Аннушку, в которую Кюхельбекер, уже отягощенный женитьбой на Дросиде Ивановне, умудрился влюбиться со всей присущей ему страстью. Слава Богу, что Разгильдеева перевели в Кяхту, и скандал замялся...

Несмотря на газовую природу и способность принимать любую форму, большинство душ — по привычке, вероятно, — сохранили очертания своих человеческих оболочек и хотя бы намекали на одежду, в которой смерть застала их тела. Впереди души Кюхельбекера монументально высилась важная душа, в контуре плеч которой угадывались совершенно ненужные ей теперь генеральские эполеты, еще дальше колыхалась ливрея, означавшая лакейскую душу, далее шарообразный сгусток газа венчался старушечьим чепцом. Пока душа Кюхельбекера разглядывала все это, очередь за ней заняли две солдатские души и душа юной девушки, почти девочки, — у этой сохранилось миловидное лицо, и даже можно было разглядеть слезинки. Сама душа Кюхельбекера также не рассталась еще с памятью о своем теле; в принятой ею кривоватой, напоминающей богомола фигуре с известной натяжкой узнавались приметы государственного преступника, составленные после 14 декабря по просьбе полиции Фаддеем Булгариным. Сие описание сыграло решающую роль в задержании добежавшего до Варшавы и едва не удравшего за границу одного из главных мятежников.

Если не считать выкриков демонов и шелеста бумаг, в зале царила тишина — стоявшие в очередях безмолвствовали. Душе Кюхельбекера, признаться, также было не до разговоров. Как и все прочие, она вспоминала момент своего расставания с телом и в общем была довольна тем, что Кюхельбекеру удалось умереть спокойно и с достоинством. Кончина не застигла его врасплох, он сумел как следует к ней подготовиться, сделав, пожалуй, все, что можно было сделать в его положении; следовательно, совесть Кюхельбекера в последние минуты жизни была чиста.

Во-первых, ровно за два месяца до смерти, в последней попытке получить разрешение на печать своих сочинений, было отписано в Петербург Василию Андреевичу Жуковскому: «Говорю с поэтом, и сверх того полуумирающий приобретет право говорить без больших церемонии: я чувствую, знаю, я убежден совершенно, точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще Поэзии, эту мою гордую выходку! Но, право, сердце кровью обливается, если подумаешь, что все, все, мною созданное, вместе со мною погибнет как звук пустой, как ничтожный отголосок. Спасите, мой друг и старший брат по Поэзии, труды жизни моей, придумайте, что можно будет сделать: я на вас совершенно полагаюсь, как на одного из благороднейших из совершенно добродушных людей, каких я знавал, как на поэта, как на Жуковского. Удастся, слава Богу; не удастся, не вы виноваты: воля Божья!»

Во-вторых, попечению Ивана Ивановича Пущина, старого лицейского товарища Жанно, были оставлены рукописи и продиктовано завещание: что и в каком виде печатать — на случай, если хлопоты близкого к царской семье Жуковского состоятся и не пройдут даром. И на другой случай — для грядущих поколений. «Мой брат родной по музе, по судьбам...» — сказал о нем Пушкин, и Кюхельбекер искренне верил, что их имена навсегда останутся рядом в Поэзии — это слово он писал с прописной буквы.

В-третьих, сестре Юстине, на русский лад — Устинье, были поручены дети. Ясное дело, что жене не воспитать их, как должно.

Многое в жизни Кюхельбекера было нелепо, но женитьба на дочери баргузинского почтмейстера все равно стояла особняком. Ширококостная Дросида Ивановна, из которой богатое его воображение слепило существо трепетное и возвышенное, едва осилила грамоту и завершила свое образование изучением Псалтыря. «Рукописей у меня на пятьдесят тысяч, и сестра моя хлопочет перед великим князем Михаилом Павловичем об их публикации. Муж сестры, Григорий Александрович Глинка, был наставником великого князя, и, следовательно, дело верное», — повторял Кюхельбекер, приоткрывая заветный сундук, и тем окончательно склонил Дросиду Ивановну к замужеству.

Фраза о пятидесяти тысячах действовала на Дросиду Ивановну опьяняюще, и ее уважение к сочинительству мужа достигало невообразимых пределов. Уютно было следить за бегающим по бумаге мужним пером, лузгать семечки и представлять — при их-то нищете! — как эти тысячи будут истрачены. Так и виделся ей великий князь Михаил, вынимающий из секретера толстые пачки ассигнаций и укладывающий их в почтовый баул. Однако время шло; надежды на покровительство великого князя не оправдывались, государь разрешения на публикацию рукописей не давал, и перебродившие мечты выпадали горьким осадком.

Когда Дросида Ивановна поняла, что никаких денег не будет, она с маниакальной настойчивостью стала упрекать мужа за сожженные зря свечи. А в последнее лето, уже харкающего туберкулезной кровью и полуслепого, вынудила — дабы жил не без пользы — возделывать огород...

За этими воспоминаниями душа Кюхельбекера оказалась в виду стола, за которым сидел демон, похожий на акшинского коменданта. Движения демона были артистичны, не оставалось сомнений, что работа ему в удовольствие. Правой рукой он брал возникающее в воздухе дело, перебрасывал в левую и успевал в этот короткий миг прочитать заключение о прижизненных деяниях плоти, в коей прежде обреталась соответствующая душа. Если в заключении имелись особые указания, пальцы левой руки пролистывали нужные страницы, и им сопутствовал левый глаз; в то же время правая рука, сопровождаемая правым глазом, уже поднимала печать. Затем дело растворялось в воздухе, чтобы материализоваться в следующей инстанции, а освободившаяся левая рука подвигала в центр стола бланк направления, и печать обрушивалась на него, вызывая сотрясение окрестного пола. Сам демон оставался неподвижен, и лишь кончики висячих усов отзывались мелкой дрожью.

Демон отпустил старушечью душу, недолго возился с душой лакея и проштамповал посмертную судьбу генеральской души. После этого подозвал ближнего полицейского:

— Моя смена заканчивается. Велите более никого к моему столу не ставить. — И равнодушно сказал: — Следующая!

Душа Кюхельбекера приблизилась к столу. Демон, не удостоив ее взглядом, привычно выхватил из воздуха дело, переметнул в левую руку, которая, повинуясь особым указаниям, принялась листать страницы; правая же рука подняла печать... Тут, однако, начались странности: глаза демона потеряли привычные ориентиры и сошлись у переносицы, а сам он приподнялся на стуле и замер в неудобной позе — не стоя, но уже и не сидя. Души, занятые собой, ничего не заметили, но демоны-полицейские напряглись и приготовились устранить непорядок, как только он проявится в явной форме.

— Вы направляетесь в отделение «А» личной канцелярии директора Канцелярии Сильных Мира Сего! — отчеканил демон, сверля душу Кюхельбекера изумленным взглядом, словно это была не душа, коих перед ним за день проходили сотни, а совершенная диковинка.

Как только печать коснулась бланка, к душе Кюхельбекера подскочил полицейский и потащил ее по извилистым коридорам Канцелярии, а там, где коридоры закаливались тупиками, полицейский смело атаковал стены и пронзал их насквозь. Попадавшиеся навстречу демоны шарахались в стороны, а один колченогий старичок рассыльный отскочить не успел и был за это наказан палкой по голове. Завершился их путь внутри гигантской сферы, куда они неожиданно попали из очередного тупика.

Прямо в центре сферы висел стол, за которым располагался страховидный демон с повязкой на глазу, а мимо стола тучами носились курьеры, похожие на мошкару, вьющуюся вокруг яркого фонаря. Душа Кюхельбекера вообразила, что демон с повязкой и есть директор Канцелярии, но уточнить это оказалось не у кого — пока она разглядывала диковинную картину, полицейский куда-то пропал. Тут же, однако, к душе Кюхельбекера подлетел демон в сюртуке малинового цвета, весь какой-то развинченный, будто состоящий из сочленений, которые вот-вот развалятся.

— Имею честь приветствовать вас в приемной секретариата политического секретаря заведующего личной канцелярией директора Канцелярии Сильных Мира Сего! — торжественно возгласил демон и сделал па, которому позавидовали бы артисты императорского балета. — Мне поручено быть вашим чичероне, для меня это большая честь, имя мое Ах, — добавил он развязной скороговоркой.

— Хорошо, что не Вергилий, — мрачно пошутила душа Кюхельбекера.

— Вы проницательны: на местном жаргоне моя должность зовется Вергилий, — подхватил Ах, виртуозно сочетая фамильярность тона и подобострастность манер.

— Если это приемная, то господин с повязкой — заведующий приемной? — поинтересовалась душа Кюхельбекера.

— Точно так! — подтвердил демон.

— И значит, где-то есть еще секретариат политического секретаря, есть политический секретарь, есть заведующий личной канцелярией и есть личная канцелярия директора Канцелярии Сильных Мира Сего, а в личной канцелярии имеется отделение «А»? В существовании самого директора Канцелярии Сильных Мира Сего я, по понятной причине, не сомневаюсь.

— В этом сомневаться не приходится! — подтвердил демон с лучезарной улыбкой, словно радуясь такой небывалой сообразительности. Все обстоит так, как вы говорите, и мне поручено сопровождать вас для того, чтобы поскорее преодолеть все инстанции на пути к цели. Чтобы бюрократические препоны, так сказать... Между прочим, сочинения Кюхельбекера не были опубликованы при его жизни не только оттого, что царь не хотел... — Это «царь не хотел» было выделено непередаваемым тоном. — Царь, может быть, и захотел бы, и дозволил бы, и милостив был бы, и... — Чичероне понял, видно, что перебрал по части сослагательных наклонений, и закончил неожиданным восклицанием: — Но бюрократия, русская бюрократия!..

— Вы просто болтаете или что-то знаете наверняка? — загорелась узнать душа Кюхельбекера о скрытых пружинах, кои влияли на ее существование в земной жизни.

— В сферах, где мы с вами сейчас находимся, болтать не принято, — назидательно сказал чичероне. — Извольте побыть у стены, пока я буду оформлять литер. — И заорал на курьеров: — Пропустить! Дело первостепенной важности! — И энергично заработал локтями, проталкиваясь к столу одноглазого демона.

Душа Кюхельбекера отодвинулась к стене и понемногу опять предалась воспоминаниям. Сколько усилий приложил Кюхельбекер, чтобы опубликовать написанное в тюрьмах и ссылке, — верил истово: мир узнает и обновится к лучшему. Ради того сочинял, а если б не сочинял, то погиб бы!

После восстания его приговорили к отсечению головы, потом заменили казнь пятнадцатью годами каторги, потом каторгу одиночным заключением в крепостях. Он в тонкостях изучил их географию, его маршрут позволял сделать это: Петропавловская крепость — Кексгольмская крепость — Шлиссельбургская крепость — Динабургская крепость — Вышгородский замок в Ревеле — Свеаборгская крепость — Акшинская крепость; последняя, место «вольного» поселения, уже в Сибири. И — чудо! — при перевозке из Шлиссельбурга в Динабург, на маленькой станции Залазы, пока ждали лошадей, — встреча с Пушкиным. Семь с половиной лет не виделись, но Пушкин сразу узнал его — хотя был он в арестантской фризовой шинели, в затертой, по случаю доставшейся высокой медвежьей шапке да украшен клокастой бородой. Они бросились друг другу в объятия, и Кюхельбекеру стало дурно. Последнее, что запомнил, как их растаскивают жандармы и яростный крик Пушкина: