— А хорошая? — спросила Вера.
Анна впервые за долгое время усмехнулась не криво, а почти живо.
— Хорошая в том, что он теперь сидит в кресле и знает: город уже смотрит на него не как раньше.
Голос внутри тихо сказал:
Внешняя реакция продолжается.
Фиксирую множественные несогласованные передачи.
Контроль центра ослаблен.
— Контроль у него поплыл, — сказал я.
— Вот, — кивнула Анна. — Именно это нам и было нужно.
Борисыч присел напротив и стянул шлем окончательно. Под ним лицо было серое от усталости.
— Ладно. Давайте по-честному. Локально мы выиграли. Большая ложь треснула. Ты живой в эфире. Родители живые. Пояс живой. Но мы всё ещё в городе, который теперь будет нас жрать уже официально.
— То есть? — спросил Гера.
— То есть надо валить. Прямо сейчас. Пока нас не упаковали тут в мешок с архивной пылью.
— Поддерживаю, — сказала Вера.
— Ещё как, — добавила Анна. — У меня после сегодняшнего даже фамилия теперь не броня, а мишень.
Я кивнул.
— Согласен.
— И? — спросил Борисыч.
— И уходим к своим.
Это слово прозвучало у меня внутри как-то непривычно правильно.
К своим.
Не к “группе”. Не к “грузу”. Не к “выжившим”.
К своим.
Гера посмотрел на меня и улыбнулся криво.
— Во-о-от. Уже лучше. А то всё время “объект”, “узел”, “контур”. А тут, глядишь, почти человек.
— Не наглей.
— Не могу. Это мой стиль.
Анна медленно поднялась со шкафа.
— Уходить можно через архивный спуск в старый двор. Оттуда я знаю маршрут до мели. Если очень повезёт, пересечёмся с вашими до того, как Романов перекроет третий контур воды.
— А если не повезёт? — спросил Борисыч.