Не больше.
Потому что уже через эту секунду стало ясно: вниз просто так не уйти. Там поднимали тревогу. На крыше нас уже искали. И где-то над всем этим висел Романов — живой, злой и всё ещё с кучей власти в руках.
Анна прислонилась к шкафу и медленно сползла на корточки.
— Всё, — сказала она. — Дайте мне двадцать секунд не быть полезной.
— Пять, — ответила Вера.
— Жестокая ты.
— Живая. Это сейчас важнее.
Я присел рядом с Анной и наконец посмотрел на её бок нормально. Повязка уже пошла тёмным.
— Это не “царапнуло”, — сказал я.
— А я и не говорила, что меня поцеловали.
— Плохо?
— Терпимо. Пока двигаюсь — терпимо.
— Потом развалишься?
— Очень хочу.
Гера уже шарил по полкам.
— О, смотрите. Тут даже стулья есть. Может, усядемся и обсудим наши чувства?
— Гера, — сказал Борисыч.
— Да понял я. Просто проверяю атмосферу.
Отец бы сейчас на него шикнул, а мать сказала бы, что с таким языком он долго не протянет. И вот от этой простой мысли, от того, что они сейчас не здесь, у меня внутри вдруг стало тихо.
Не пусто.
Тихо.
Я сел на холодный пол у шкафа и впервые за всю ночь по-настоящему выдохнул.
— Всё, — сказал Борисыч. — Вот теперь можно думать.
— А раньше мы что делали? — спросил Гера.
— Выживали.
— Тоже занятие.
Анна подняла глаза.
— Эфир ушёл. Это уже факт. Романов его не заткнёт целиком, даже если сейчас срежет все официальные ретрансляторы. Куски уже разошлись. Служебные районы слышали. Сектор три влез открыто. Внешняя стража часть лога увидела. Теперь он не зальёт всё одной красивой речью.
— Но он всё ещё сидит в кресле, — сказал я.
— Да, — ответила она. — И это плохая часть.