Течение слабое.
На расстоянии ста восьмидесяти метров — нарушение геометрии прохода.
Вероятен завал.
— Завал впереди, — сказал я.
— Большой? — спросил Ильич.
— Пока не знаю.
— Ну хоть не скучно, — сказал Гера.
Коршунов, мокрый по колено и злой как собака, тихо выдохнул:
— Вы всё равно не успеете.
Я повернулся к нему.
— Слушай, я начинаю думать, что ты вообще без перерыва мечтаешь получить в лицо.
— Да я просто реалист.
— Ты просто зараза.
— Это тоже.
Мать с каталки сказала:
— Хватит трепаться.
Мы все обернулись.
Она лежала, смотрела на Коршунова и говорила совсем спокойно.
— Ты мне и так надоел. Помолчи хотя бы дорогу.
Он открыл рот.
Потом передумал.
— Вот, — сказал Гера. — Учись. Я же говорил, великая женщина.
— Тебя кто спрашивал? — отозвалась Лиза.
— Никто. Я от души.
Колонна двинулась в тоннель.
Шли цепочкой. Вода по голень. Потолок низкий. Стены в потёках. Под ногами местами мелкий мусор и старые болты. Свет только от фонарей и редких аварийных полос под потолком. Из-за этого всё вокруг казалось или ближе, или дальше, чем есть на самом деле.
Я шёл впереди с Ильичом и одним местным по имени Клим. Отец держался в двух шагах позади меня. Он всё время молчал. Это мне не нравилось больше, чем если бы он ругался.
— Пап.
— Мм?
— Держишься?