Ильич добил третьего, который уже лез следом.
— Назад! — рявкнул Борисыч. — У них резак ещё!
Мы откатились ко второму повороту. Вовремя. Через секунду в прожжённый проём влетела термобанка. Вспышка лизнула первый излом так, что штукатурка осыпалась целым пластом.
— Вот теперь я точно их не люблю, — сказал Гера.
— Ты и раньше не любил, — отозвалась Вера.
— Раньше просто недолюбливал.
Связь внутри сектора зашипела. Потом ожила голосом Лизы:
— Тёма, ты меня слышишь?
— Да. Говори.
— Мама пошла по мягкому выводу. Начались скачки. Марина говорит, ещё пятнадцать минут. Отец просит тебя сюда на минуту. Срочно.
Я коротко переглянулся с Борисычем.
Тот понял сразу.
— Иди. Я тут подержу.
— Справишься?
— А ты как думаешь?
— Думаю, да. Но не расслабляйся.
— Иди уже.
Я побежал назад.
В сердце сектора воздух был другой. Жаркий. Натянутый. Будто весь зал ждал чего-то плохого. Мать всё ещё сидела в кресле, только пальцы у неё теперь чуть двигались. Глаза под веками тоже.
Марина работала быстро. Руки у неё летали по панели, как у пианистки.
— Если ты пришёл постоять и посмотреть, иди обратно, — сказала она. — Если пришёл по делу, говори.
— Отец меня звал.
— Тогда вот он. Только не трясите мне тут никого.
Отец лежал уже не у стены, а на старой каталке. Кто-то догадался подтащить. Он был бледнее, чем пять минут назад.
— Что случилось? — спросил я.
Он протянул мне маленькую пластину. Старую. Почти стёртую.
— Нашёл в боковом архиве, пока ты бегал. Там имя.
— Чьё?
— Того, кто сейчас тебе написал “я верю”.
Я посмотрел на пластину.