— Вот именно, — ответил он. — А хорошей новости у меня нет. Я проверял.
Ильич уже понял всё без лишних слов.
— Сектор, слушать! — крикнул он так, что зал сразу собрался в одну точку. — Бросаем лишнее. Берём людей, воду, боезапас. Уходим по сливному тоннелю. Первая группа — раненые и те, кто с каталкой. Вторая — прикрытие. Третья — хвост. Никто не теряется. Никто не геройствует. Кто отстал — тому я сам врежу.
— Это у вас семейное? — буркнул Гера.
— Почти, — сказал я.
Коршунова отвязали от стойки. Он уже пришёл в себя и смотрел мутно, но зло.
— Вы далеко не уйдёте, — сказал он.
— Слушай, — ответил я, — я сегодня уже столько раз слышал, что мне конец, что начинает приедаться.
— Сектор завалят сверху. Вас там просто похоронят.
— Тогда ты вместе с нами посидишь и посмотришь.
Он дёрнул плечом.
— Думаешь, Романов даст вам выйти наверх живыми?
Я подошёл ближе.
— Думаю, ему уже не так спокойно, как час назад.
— Ты ничего не изменил.
— Это ты сейчас себя уговариваешь или меня?
Он промолчал. Хороший знак. Значит, попал.
Мы выдвинулись быстро.
Впереди Ильич с двумя своими. За ним каталка с матерью. Лиза рядом. Отец слева, хоть я и видел, что его тоже качает. Марина с сумкой медикаментов. Потом основная группа. Я, Вера, Борисыч и Гера в хвосте. Коршунова тащили двое местных за связанные руки так, будто мешок с мусором. Он был этим недоволен. Я нет.
Сливной тоннель встретил нас сыростью и эхом.
Низкий свод. Вода тонкой полосой по желобу. Стены в плесени. Свет аварийный, жёлтый, редкий. Хорошее место, чтобы уводить людей. Плохое место, чтобы драться. Значит, рано или поздно драться тут и будем.
Шли быстро. Только каталка мешала. Колёса цеплялись за швы, приходилось поднимать.
Мать лежала спокойно. Глаза открыты. Смотрела то на потолок, то на Лизу, то на меня, когда я оглядывался.
— Тём, — тихо сказала она.
— Что?
— Этот твой вид… опять весь в крови.
— Да своей не так много, если честно.
— Врёшь.
— Совсем чуть-чуть.
Она прикрыла глаза и даже в таком состоянии умудрилась сказать тоном, который я помнил с детства: