— Четыре на вход. Две на шахты. Отдельно техблок на перехват узла.
Борисыч тихо выдохнул.
— Они идут всерьёз.
— Конечно, — сказал Коршунов. — У вас тут архив первого уровня, нулевой пояс, два носителя и живые свидетели. Как думаешь, Романов сильно хочет, чтобы это вышло наружу?
Я отпустил его и встал.
Хотелось ударить.
Сильно.
Потом. Пока он полезнее живым.
Ильич уже двигал людей по залу.
— Марина, смотри за мягким выводом. Клим, поднимай нижнюю створку. Федя, тащи батареи на северный коридор. Живо.
Люди слушались быстро. Тут мне понравилось одно: никто не ныл. Никто не стоял столбом. Все знали, что делать, когда на тебя лезут с оружием.
— Что по матери? — спросил я.
Марина, та самая женщина в сером халате, подняла глаза от панели.
— Тридцать девять минут. Если контур не дёрнут снова.
— Дёрнут, — сказал Гера. — У меня прямо нюх.
— Тогда молись, чтобы я успела раньше, — ответила она, даже не поворачиваясь.
Хорошая тётка. С такой спорить можно. Жить с ней тяжело.
Отец сидел на краю платформы и дышал медленно. Лицо серое. Живой. Уже спасибо.
Я подошёл к нему.
— Держишься?
— Пока да.
— Ты про Романова знал?
— Подозревал. Имя долго прятали. Команды наверх шли через чужие подписи. Только стиль у таких приказов узнаётся быстро.
— Почему не сказал раньше?
— Потому что хотел сначала дотащить тебя сюда живым. С мёртвым сыном разговоры короткие.
Я кивнул. Тут крыть было нечем.
Лиза подошла с другой стороны.
— Я хочу услышать всё. Про вас. Про маму. Про то, как нас хоронили живыми.
Отец посмотрел на неё долго. Очень долго.
— Услышишь.