Из-за двери влетел Борисыч.
Живой. В крови. Хромает. Зато живой.
— Верх взяли, — сказал он. — Те, кто остался у Коршунова, отходят к шахте. Но это не главная новость.
— Что ещё? — спросил я.
Он тяжело выдохнул.
— Наверху уже пошла тревога по куполам. Кто-то из корпуса успел дать сигнал, что на Красном Берегу теракт и захват узла. Через час здесь будет не только их группа. Здесь будет всё, что можно поднять без объяснений.
Тишина стала тяжёлой.
Сорок семь минут до вывода матери.
Час до большой облавы сверху.
И подземный сектор, о котором никто не должен был знать.
Ильич посмотрел на меня.
— Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что ты привёл сюда войну?
— Да.
— Тогда думай быстро. Или держим пояс и готовим уход. Или пытаемся остаться и получаем армию на голову.
Я посмотрел на мать в кресле. На отца. На людей нулевого сектора. На скрученного Коршунова. На Лизу, которая уже ждала моего слова.
И понял одну простую вещь.
Бежать дальше уже поздно.
Теперь придётся отвечать не только за себя.
— Коршунова не убивать, — сказал я. — Пока.
Вера слегка приподняла бровь.
— Это я услышала с трудом.
— Потерпишь. Он нам нужен живым. Через него будем ломать верх.
— Дальше.
— Мать выводим. Людей сектора собираем к эвакуации. Параллельно поднимаем всё, что здесь может стрелять и закрываться. Если корпус полезет вниз, встретить их должны не беглецы. Их должен встретить живой узел.
Отец посмотрел на меня долго.
Потом сказал:
— Вот теперь ты звучишь как оператор.
Я глянул на него.
— А внутри я всё ещё сын, которому вы оба задолжали очень длинный разговор.
Он кивнул.