3. способность «солития всего существа… человека в единое целое»[415].
Сообразно этим силам, движимый ими, человек и оказывается способен восходить по духовному пути истории. Сами эти силы в человеке представляют собой способности усваивать дела, слова и Жертву Христовы, составляющие вместе исторический путь Его общественного служения и подаваемые человеку для подражания Ему и соединению с Ним.
Сам путь от веры к знанию иначе изображается Климентом как путь «через Сына к Отцу»[416]. Сын описывается им как образ Отца (Он отображает, открывает человеку Отца и приводит к Нему), тогда как вера – образ знания. Образ и отображаемая в нём реальность связаны неразрывно и не могут существовать друг без друга[417]. Богословская максима Климента «итак, от веры к знанию, через Сына к Отцу»[418] обозначает связь домостроительства Божия и истории человека (вера подаётся Сыном и совершается как доверие Сыну, тогда как знание подаётся Отцом и соединяет с Отцом[419]), имеет перспективу, обратную той, которую мы наблюдали у Тертуллиана, «обрубившего» историю на домостроительстве Божественного простирания к человеку[420], и фактически лишившего человека собственной, личной истории и пути аскезы. Климент подчёркивает характер исторических трудов человека в их отношении к домостроительству Божию и образам действия Лиц Святой Троицы – Сына и Отца[421], хотя и не раскрывает эту тему подробно, идя, впрочем, в этом отношении несколько дальше св. Иринея Лионского (который только утверждал эту связь, но не описывал её со стороны конкретных изменений, происходящих в человеке). Вместе с тем, Климент оказывается сравнительно осторожен (по сравнению как с Тертуллианом, так и с позднейшим оригенизмом) в своих характеристиках этих отношений домостроительства Святой Троицы и исторических трудов человека[422]. Об этом свидетельствует и то, что эпохальность всеобщей истории Климент склонен рассматривать не только в троическом, но и в христологическом контексте: «Давший жизнь в начале, при творении, как Мастер, научил жить праведно, придя как Учитель, чтобы позднее даровать вечную жизнь как Бог»[423]; в этом (ином) смысловом плане весь путь человека от веры к знанию изображается Климентом как путь ко Христу и со Христом.
Другой важной чертой историзма Климента выступает неизменный акцент на синергийном характере всего пути истории, пути человека к Богу[424]. Упразднение необходимой для этого пути опоры человека на Бога, Святую Троицу (с сохранением трудов самого человека) символизируется иудейством[425], тогда как, напротив, упразднение трудов человека, исполнение заповедей Христовых (с сохранением опоры на Слово Божие) символизируется ересями и расколами[426], где, впрочем, отсутствие дел искажает, как следствие, и саму веру[427]. Упразднение опоры как на Бога, так и на собственный труд повергает человека в «совершенную нечистоту», соделывает его «“прахом, который ветер сметает с лица земли” (Пс. 1:4)»[428].
Климент утверждает единоначалие и единство пути Церкви, но вместе с тем – многообразие включённых в него личных путей отдельного человека[429], поскольку Христос – «Учитель (Педагог) свободы» для всякого человека[430].
Масштабы истории в представлении Климента оказываются соизмеримы и связаны друг с другом. Как всё человечество, так и каждый отдельно взятый человек детоводительствуется Христом и ко Христу. Соответственно, история всего человечества, а вместе с ним и всей Церкви, становится, согласно Клименту, отображением истории отдельного человека, идущего к Богу. Климентом утверждается многомерность, разномасштабность церковной истории, равно как и самой Церкви («Храм (Божий)… велик, как сама Церковь, и мал, как человек»[431]). Вместе с тем, исторический масштаб Церкви Христовой оказывается иным, нежели у отдельного человека. Принадлежащее всецелой Церкви Божественное Откровение заключает в себе образы истории, её законосообразность, восходящую к троическому бытию Бога, отображению этого бытия в человеке, а также отношениям Бога и человека (Святой Троицы и Церкви); так «передаваемое и открываемое Сыном Божиим» Предание Церкви есть «верное и точное знание» всего, оно «позволяет охватить настоящее, прошедшее и будущее – как оно есть, было и будет»[432] – Предание[433] есть стержень истории. Отдельный человек, гностик, усвояющий это Предание и восходящий до «тела духовного», то есть до кафолической полноты Церкви[434], с благодарностью принимает «прошлое, настоящее и будущее, которое уже присутствует здесь (в настоящем) благодаря вере»[435].
Исторический рост человека, а также его бытие как Церкви, со-бытие со Христом традиционно изображается Климентом под образами семени[436], древа[437], хора[438], здания[439].
3.3.3. Центростремительный и центробежный пути всеобщей истории
Все пути человеческие имеют свой исторический вектор. Климент Александрийский выделяет два генеральных вектора этих путей; такое понимание восходит к учению о «двух путях» у мужей апостольских[440]:
1. Центростремительный (путь Церкви, а также путь идущих ко Христу, благодаря семенам Логоса): «Путь к истине один, но разные тропы, ведущие из различных мест, соединяются в ней (приводя к этому пути) … (Бог) говорит о множестве спасительных путей не только для одного отдельно взятого праведника, (но) ведь поскольку праведников много, то и пути спасения их многочисленны»[441].
2. Центробежный (путь софистики, ересей и расколов): «Хотя существует только один царский путь, от него отходит бесчисленное множество малых троп, из которых одни приводят к пропастям, другие – к быстротечным потокам или глубокой морской бездне… От него отходит множество малых путей, отклоняющихся от главного»[442]. «Несчастны, оставившие этот прямой путь»[443].
Отход с «прямого пути»[444], «царского пути» Церкви предваряется остановкой на нём, представлением о мнимом достижении конца своего развития[445]. Одновременно с этим, отход с «царского пути» знаменует собой историческую новизну, начало и возглавление ереси или школы, выступающие исторической подменой начала и возглавления Христом Церкви[446]. Если свет веры направляет человека по пути к знанию, то, напротив, «душа, омрачённая (еретическими) “догмами”, не согласными с её природой, теряет способность видеть не только ясный свет истины, но даже и ближайшие предметы»[447]. Центробежный путь человека нередко приобретает черты хаоса: «большинство (человечества) движется вперёд наобум, не задумываясь даже, какому началу следовать, и кто должен быть носителем его, и как идти за ним»[448].
«Прямой путь» Церкви и идущих к ней, напротив, учит человека неизменно «вычленять главное»[449], опираясь как на некую опору на Самого Христа, «руководящего нашим познанием»[450]. Христос есть опора всякого созидательного исторического процесса, представляя человеку Себя как «познание и жизнь»[451] (ср.: тема образа и реальности в малоазийской школе). По Его подобию и человек, достигший через жизнь в Церкви состояния гнозиса, то есть богопознания, оказывается способен «гармонизировать всё» окружающее[452] и преображать «мир раздвоенности» в «состояние причастности» Богу[453].
3.4. Развитие александрийской традиции. «Онтологический историзм» Оригена
3.4.1. Троичность человека, Церкви, истории
Ближайший и выдающийся ученик Климента Александрийского Ориген продолжает развитие его исторического богословия.
Примечательно, что в III веке мы имеем некоторую аналогию происходившего столетием ранее. Крупнейший представитель предшествующего периода апологетов святой Ириней Лионский обращает своё слово преимущественно к самой Церкви, тогда как более ранние авторы того времени адресовали его прежде всего окружающему миру. В примерно таком же отношении выступает и Ориген по отношению к своему предшественнику и учителю Клименту: его богословие адресовано самой Церкви. Рассуждая под таким углом зрения, Ориген, тем не менее, не упускает из своего внимания связь Церкви и мира, и соответственно, связь истории Церкви и общемировой истории. Даже напротив, для него эти связи приобретают ещё более глубокий и устойчивый характер, – вся мировая история оказывается в его системе лишь неким (в эсхатологической перспективе ничего не значащим) фоном подлинной истории, истории Церкви. Сама же история Церкви, а равно и человека в Церкви, в своём течении, согласно мысли Оригена, неким таинственным образом опирается на закономерности (устроения самой Церкви и самого человека), отображающие в себе таинственную жизнь и устроение Святой Троицы.
Так, прежде всего, основанием истории для Оригена является само бытие человека и Церкви. Трёхчастная структура тварного бытия, заключённого в природе человека (дух, душа, тело), особенным образом оказывается способной реализовать себя в Церкви; уже вместе они реализуют себя в истории. Через Церковь заключённое в человеке сродное (в качестве образа) троическому бытию Бога оказывается способным и призванным к историческому сопроникновению[454] с самим этим троическим бытием. Это сопроникновение может быть интерпретировано как ипостасное отображение троической жизни Бога в человеке и Церкви: «Церковь полна Святой Троицы»[455], однако последующее развитие оригенизма поставит под сомнение такую интерпретацию. Развитие подобной темы можно было наблюдать у предшествующих церковных богословов, таких как св. Ириней Лионский и Климент Александрийский, однако Ориген здесь, по-видимому, идёт дальше своих предшественников.
Прежде всего, у Оригена мы встречаем указания на определённый и явственный параллелизм между устроением природы человека, строением Церкви и составом Святой Троицы[456]:
[457][458][459][460][461][462][463][464]
Смысл этих связей для самого Оригена оказался окончательно не прояснён. Тем не менее, само утверждение этого параллелизма представляет собой немаловажный вклад Оригена в святоотеческое богословие истории, даже несмотря на то, что, как это ни парадоксально, конкретные исторические интерпретации его самим Оригеном погрешают против истины.
Важнейший «предмет» богословского внимания Оригена – Священное Писание, – будучи Богочеловеческой реальностью, являет в себе в общих чертах онтологическое и историческое действие тех же закономерностей, что человек и Церковь.
«Мысль Божественных Писаний, – по слову Оригена, – каждый должен записывать в своей душе трояким образом: простые люди должны назидаться самим, так сказать, телом Писания (так мы называем обычный и исторический смысл); кто начал несколько преуспевать и может созерцать нечто большее, тот должен назидаться душою Писания; совершенные же… должны назидаться как бы духом, духовным законом, содержащим в себе тень будущих благ. Таким образом, как человек, говорят, состоит из тела, души и духа, так и Священное Писание… (тоже состоит из тела, души и духа)»[465].
Представляя собой «поле», «пространство» Священной Истории, Писание, согласно мысли Оригена, собственно исторический, событийный контекст относит к «телу» истории – к его «телесной», внешней, видимой составляющей[466], иносказательный и более глубокий контекст – к её «душе»[467], проявления же духа в священном историческом процессе он видит в явлении того, «образам и тени каких небесных вещей служат иудеи по плоти и тень каких будущих благ содержит закон»[468].
Исторический и духовный (а вместе с ними и душевный) смыслы неразрывно связаны. Важнейший из них, духовный смысл истории представляет собой ориентир и цель для самого исторического развития человека и человечества в его отношениях с Богом. Осуществление этой цели, проходящей подобно некоему стержню сквозь всю историю, обеспечивается и Самим Богом – полнотой Троицы, имеющей своё окончание в Духе Святом: «главная цель Святого Духа – сохранить последовательность духовного смысла как в том, что должно произойти, так и в событиях уже минувших»[469]. «Некоторые тайны»[470], ипостасно раскрываемые в истории, представляют её высший и духовный смысл в противовес самому историческому течению событий, значение которого лишь вспомогательно; так тайна Божественного замысла, являемая всей полнотой Троицы (и запечатлеваемая Святым Духом – последним из Её Лиц), прорастает сквозь «ткань истории».
3.4.2. Историзм Оригена и влияние на него платонической философии
Общеизвестно, что проблемность понимания Оригеном (также, как, впрочем, и Тертуллианом) истории состоит в её чрезмерной «онтологизации», в несохранении того баланса между законосообразностью, логикой истории (выраженными, прежде всего, в центральной исторической роли и едином пути Церкви и Предания как её исторического опыта) и, с другой стороны, многообразием личных путей человека, основанных на его свободном выборе. У Климента Александрийского, как мы показали выше, этот баланс присутствовал и был акцентирован, даже несмотря на то, что мыслился им, прежде всего (хотя и не исключительно), в «контексте» самой церковной жизни, то есть в «контексте» спасения[471]. Последнее обстоятельство послужило отправной точкой для развития идей Оригена в сторону последующей и большей схематизации с соответствующим перекосом в сторону Божественного водительства человека и исторической логики, что сослужило ему, в том числе, не самую хорошую службу. Климентова ма́ксима «научим»[472] эволюционировала у него в направлении «заставим»[473], а его понимание истории с предельной точностью оказалось возможным выразить фразой: «Конец всегда подобен началу»[474]. Античное представление о цикличности истории[475] наложило свой неизгладимый отпечаток на понимание Оригеном истории, равно как и на всё его богословие, оказавшись в нём лишь отчасти подправленным христианской мыслью о роли Логоса и всей Святой Троицы в этом законосообразном и непреложном историческом процессе.
Соединение и гармонизация разорванного грехом мира во Христе, утверждаемые Климентом Александрийским[476], оборачиваются у Оригена своей противоположностью – идеей богодостойного распада человека и его природы при восстановлении в конце (вполне согласующимся с его мыслью о лекарственном и домостроительном соединении внутренних природ человека по грехопадении при начале мира)[477]. Понимаемая таким образом изначальная и, вместе с тем, конечная, финальная простота природы человека[478], по его мысли, представляет собой законосообразную последующую (после Бога) и первую (перед остальным миром) ступень природного совершенства[479]. Таким образом, в интерпретации Оригена история оказывается своего рода апофатическим путём к «онтологической», природной простоте[480], а отнюдь не к гармонизации в человеке многообразной природной совокупленной сложности всего мира. Соответственно, для Оригена оказывается вполне чужда идея и о во-ипостасизации в человеке и в его внутренней природной сложности самой божественной жизни[481]. Впоследствии, уже в IV веке, Евагрий Понтийский в контексте сформировавшегося аскетического богословия интерпретирует такое понимание Оригеном истории и представит её процессом не только частичной де-субстанциализации[482] человека, но также и его де- или, скорее, ре-ипостасизации[483], своеобразно учтя, таким образом, предшествующее ему наследие отцов-каппадокийцев, разработавших православное учение об ипостаси.
Другой гранью «онтологизации» и детерминизации истории у Оригена выступает фактическое отсутствие ясных границ между вечным и временным, что как раз и роднит его с фигурой Тертуллиана. Выражая такую полупантеистическую установку, как Тертуллиан, так и Ориген рождение Сына коррелируют с сотворением мира. Разница состоит лишь в том, что у первого эта «точка» полагается на границе вечности и истории[484], тогда как у второго – «прежде истории», в предвечном бытии Бога[485]. Изведение Святого Духа, напротив, у обоих (Тертуллиана и Оригена) становится гарантом спасения и упокоения человека в Боге: в одном случае (у Тертуллиана) – мгновенно и внутри истории[486], в другом случае (у Оригена) – простираясь в эсхатологическую перспективу за её пределами[487]. Примечательна, в частности, опора обоих детерминистических концептов на учение св. Иринея Лионского об особом, видимом домостроительном значении Божественных ипостасей Сына и Святого Духа, и, соответственно, образов Их действия (образов Откровения) в истории, по сравнению с прикровенностью Отца[488]. Это учение дало этим мыслителям импульс к дальнейшему развитию мысли, породив следующую схему-представление о развитии исторических закономерностей и самой истории в её соотнесении с делом Святой Троицы:
[415] Климент Александрийский. Строматы… Т. 2. С. 192. 5:12:80:9.
[416] Там же. С. 146. 5:1:1:4. Ср.: Ириней Лионский, свщмч. Доказательство апостольской проповеди… С. 582. Гл. 7.
[417] Ср. с богословием образа и реальности у свт. Мелитона Сардийского и др. представителей малоазийской богословской школы, определённое влияние которых несомненно испытал Климент Александрийский.
[418] Климент Александрийский. Строматы… Т. 2. С. 146. 5:1:1:4.
[419] Ср.: «Мы, имея разум Отца, таким образом веруем (в Сына) … Ведь через Образ, составляющий полное подобие, Отец легко может быть постигнут… (Мы) познаём Отца, веруем в Сына, поклоняемся Святому Духу» (Ипполит Римский, свщмч. Беседа Ипполита против ереси некоего Ноэта // Его же. О Христе и антихристе. СПб., 2008. С. 314–315, 319. Гл. 7, 12).
[420] Его образа Откровения через преемство эпох Отца, Сына и Святого Духа.
[421] Ср.: «Первый Господский образ действия («ἐνεπγείας τρόπος»)», запечатлеваемый в человеке (См.: Климент Александрийский. Строматы… Т. 3. С. 230, 299. 7:10:58:1).
[422] См.: Там же. Т. 2. С. 146. 5:1:1:2–3.
[423] Климент Александрийский. Увещевание к язычникам. СПб., 2006. С. 52. 1:7:3.
[424] См.: Климент Александрийский. Строматы… Т. 3. С. 224. 7:7:47:7; Там же. Т. 2. С. 57, 193. 4:21:131:1; 5:12:82:4.
[425] И прообразуется жвачными, но не парнокопытными животными, полагающимися в Ветхом Завете нечистыми, отвергаемыми для жертвы Богу.
[426] И также прообразуется животными парнокопытными, но не жвачными, также отвергаемыми для жертвоприношения и нечистыми.
[427] См.: Там же. Т. 3. С. 262. 7:18:109:1–5.
[428] Там же. С. 263. 7:18:110:1–3.
[429] Там же. С. 253. 7:16:95:3; Там же. Т. 2. С. 56, 58–59. 4:21:130:1, 132:1–133:1.
[430] Климент Александрийский. Педагог… С. 50. 1:6.
[431] Климент Александрийский. Строматы… Т. 3. С. 245. 7:13:82:4.
[432] Там же. С. 38. 6:7:61:1–2.
[433] В терминологии Климента Александрийского – «гностическое Предание» (Там же. С. 38. 6:7:61:1).
[434] Там же. С. 248. 7:14:87:3–4.
[435] Там же. С. 243. 7:12:79:2.
[436] Там же. Т. 3. С. 243. 7:12:80:2; Там же. Т. 2. С. 147. 5:1:3:1.
[437] Там же. Т. 2. С. 187–188. 5:11:72:2–4.
[438] См.: Там же. Т. 3. С. 222, 225, 243, 244, 257. 7:7:45:1, 49:4; 7:12:78:6, 80:2; 7:16:102:3. Ср.: Климент Александрийский. Увещевание к язычникам… С. 50–51. 1:5.
[439] Климент Александрийский. Строматы… Т. 3. С. 246. 7:13:83:5; Там же. Т. 2. С. 160. 5:4:26:3–4.
[440] Ср.: «Евангелие, как пророки и апостолы, говорит о двух путях» (Там же. Т. 2. С. 164. 5:5:31:1).
[441] Там же. Т. 1. С. 92. 1:5:29:1, 3.
[442] Там же. Т. 3. С. 250–251. 7:15:91:5.
[443] Там же. Т. 3. С. 253. 7:16:94:6. Ср.: Там же. С. 41. 6:8:67:2.
[444] Там же. С. 253. 7:16:94:6.
[445] «Они зря льстят себя надеждой, что исследование их достигло конечного предела» (Там же. Т. 3. С. 251. 7:15:92:5). Ср.: «Если же кто говорит: “Богат я, довольно с меня и того, что приобрёл; больше не нужно”, – то таковой не христианин, а сосуд прелести и диавола» (Макарий Египетский, прп. Слово XXXIII // Его же. Духовные слова и послания. Собрание I. Св. Гора Афон-М., 2015. С. 527. 2:4).
[446] Климент Александрийский. Строматы… Т. 3. С. 251. 7:15:92:7. Ср. с учением апологетов и св. Иринея Лионского о новизне как одном из существенных признаков ересей и расколов.
[447] Там же. С. 255. 7:16:99:1.
[448] Там же. С. 255. 7:16:100:2. Ср.: Там же. Т. 2. С. 165. 5:6:33:4.
[449] Там же. Т. 3. С. 253. 7:16:94:6.
[450] Там же. С. 253. 7:16:95:3.
[451] Там же. С. 255. 7:16:100:1.
[452] Там же. С. 227. 7:9:52:2.
[453] Там же. С. 223. 7:7:46:6; Там же. Т. 2. С. 68. 4:25:157:2. Ср. с учением о рекапитуляции у свщмч. Иринея Лионского.
[454] Тому, что в последующем богословии будет названо «ипостасным сопроникновением» или «перихоресисом» (греч. – «περιχώρησις»).
[455] Origenes. In Psalm. Psalmus 23 // PG 12. Col. 1265В.
[456] См.: Ориген. О началах // Его же. О началах. Против Цельса. СПб., 2008. С. 202–203. 2:8:5.
[457] Ориген. О началах… С. 202–203. Но при этом всякий человек может послужить «образом Церкви» и её развития (См.: Там же. С. 374. 4:21).
[458] Там же. С. 202–203. 2:8:5.
[459] См. также: Там же. С. 105–106. 1:3:5. И далее.
[460] Там же. С. 202–203. 2:8:5.
[461] Там же. С. 109. 1:3:8.
[462] Там же. С. 202–203. 2:8:5.
[463] Там же. С. 109. 1:3:8.
[464] Там же.
[465] Там же. С. 352. 4:11.
[466] Там же. С. 343, 352. 4:7, 11–12.
[467] Там же. С. 353–355. 4:12.
[468] Там же. С. 355. 4:7:13. Ср.: Там же. С. 381. 4:24.
[469] Там же. С. 362. 4:15.
[470] Там же. С. 364. 4:16.
[471] См. выше: п. 3.3.2. настоящей главы.
[472] Выраженная в том числе в его лозунге «от веры к знанию».
[473] «Не можешь – научим, не хочешь – заставим», – таков по смыслу, выражаемый известной армейской пословицей, пафос богословия Оригена об отношениях мира и Логоса, пролагающий путь к утверждаемому им «блаженному апокатастасису» всего творения. Конечно, прямо Ориген нигде не утверждает идею принуждения человека ко спасению: «Покорение будет совершаться некоторыми определёнными способами путём определённого научения и в определённые времена. При этом никакая необходимость не будет принуждать к покорению, так что весь мир будет покорён Богу не силой, но словом, разумом, учением, призванием к добру… а также надлежащими и соответствующими угрозами» (Ориген. О началах… С. 320. 3:5:8).
[474] Там же. С. 127–128. 1:6:2.
[475] С характерными для него элементами детерминизма и пантеизма.
[476] См. выше: п. 3.3.3.
[477] См.: Там же. С. 330. 3:6:8; Там же. С. 209–211. 2:9:6–7.
[478] То есть сведение её к одному духу.
[479] Ср., напр.: «Сын меньше Отца, потому что Он второй от Отца; Святой же Дух ниже Сына и пребывает в святых. При таком порядке могущество Отца больше могущества Сына и Святого Духа; могущество же Сына. В свою очередь, больше, чем могущество Святого Духа, и, последовательно, сила святого Духа больше силы прочих существ, называемых святыми» (Ориген. О началах… С. 105. 1:3:5. См. примечание, Письмо блаж. Иеронима к Авиту. Также см.: Там же. С. 65. 1: Примечания:4). Вся эта схема напоминает пантеистическую череду эманаций в неоплатонизме.
[480] «Уже не будет разнообразия там, где все составляют одно» (Там же. С. 327. 3:6:4).
[481] Двусмысленно звучит, например, следующая фраза Оригена: «Самое подобие (человека Богу, к которому человек призван) … совершенствуется и из подобия превращается в единство, без сомнения, потому что в совершении или в конце Бог есть всё во всём» (Там же. С. 323. 3:6:1).
[482] Букв. «обезсуществления».
[483] «(В конце) природа ума (человека) станет единой с природой Отца, поскольку она – Его тело, так же и имена души и тела будут поглощены ипостасями Сына и Духа, так что бесконечно будут пребывать (лишь) одна природа и три ипостаси Бога и Его образа» (Евагрий Понтийский. Послание к Мелании… С. 484. Гл. 23). Ср.: Там же. С. 485. Гл. 27.
[484] Tertulliani. Liber adversus Praxeam // PL 2. P. 159. Cap. 4.
[485] Ориген. О началах… С. 69, 76–77. 1:2:3, 10.
[486] То есть для верных в момент сошествия Духа, что составляет, в том числе, ключевую черту представлений позднего Тертуллиана и монтанизма в целом.
[487] См., напр.: Ориген. О началах… С. 328. 3:2:6.
[488] См.: Ириней Лионский, свщмч. Против ересей… С. 323, 462, 516. 4: Предисловие:4; 5:6:1; 28:4.