Как мы уже отмечали выше, нерасчленённость личной и кафоличной истории, переживание человеком себя как Церкви, понимание самой Церкви как места вечности в истории характеризуют саму эпоху Древней Церкви. Её представители выражают ощущение собственного исторического времени. Поэтому было бы наивно и в чём-то неверно понимать ожидание скорой парусии святыми этой эпохи как их некую историческую ошибку. Недостаток исторического опыта Церкви в это время в сочетании с органической постепенностью её исторического же развития определяют именно такое мироощущение – в котором пока что связывается то, что впоследствии будет детерминировано и отделено.
Следует заметить, что эта нерасчленённость мироощущения церковных писателей того времени касается не только их святой жизни с Богом. Всякий человек несовершенен, включая и членов Церкви; поэтому путь мира ко Христу и свой собственный путь к Нему оказываются столь же единой реальностью, соприсущей мироощущению того же самого человека, который мыслит и переживает себя как Церковь[319]. Общая нерасчленённость истории личной и всеобщей – святой и грешной – оказывается характерным знаком этой эпохи.
Безусловно, при таком мироощущении настоящего, трудно было бы ожидать от святых I–II веков ясного детерминирования общеисторических процессов будущего. Тем не менее, уже у мужей апостольских возможно обнаружить и реконструктивно очертить общие закономерности, общие вехи истории; это обусловлено, по слову священномученика Игнатия Антиохийского, необходимостью «изучения времён (τοὺς καιροὺς καταμανθάωε)»[320]. Иллюстрацией взглядов этого периода может послужить следующая реконструкция исторической периодизации в послании апостола Варнавы[321]:
«У Варнавы история религиозной жизни человечества подразделяется на три периода:
1. Первый период составляют (символически понимаемые) шесть дней творения, подготовительных к святости через домостроительство нашего спасения в Сыне Божием;
2. Второй период – (символически понимаемый) седьмой день, то есть день завершения творения и наступления покоя, совпадающего с изменением и самих условий мировой жизни… и нравственного миропорядка (уничтожение “времени беззаконного” и наступление святости) …
3. Третий период – завершения всего и начала “другого мира”»[322].
Буквальной протяжённости этих периодов здесь даётся определённое толкование[323], однако следующая схематическая установка послания ап. Варнавы («Божественных установлений три: чаяние жизни, её начало и совершение. Ибо Господь через пророков предвозвестил нам то, что теперь и исполнилось, а вместе показал и начало будущего»[324]) даёт пищу для большего диапазона толкований понимания его автором периодизации истории. Автор послания не только относит эту периодизацию ко всеобщей истории, его призыв – сделать её также малой историей каждого отдельного человека[325]. Нерасчленённость обеих историй – характерный признак той эпохи. Идёт ли здесь речь о трёх эпохах всеобщей истории человечества[326] или же – о трёх периодах в жизни самой Церкви, остаётся предметом научных толкований и интерпретаций[327]. Взгляды других мужей апостольских (автора Дидахе, Ерма, св. Климента Римского и автора т. наз. Второго послания к Коринфянам св. Климента Римского) на предмет периодизации истории поддаются ещё более сложной реконструкции, однако носят в целом сходный характер с позицией автора послания апостола Варнавы[328].
Ещё с большей уверенностью и конкретикой возможно реконструктивно очертить общие закономерности, общие вехи истории, намечаемые в наследии апологетов; в общем и целом они соответствуют представлениям мужей апостольских:
1. Путь мира ко Христу
2. Тысячелетнее царство Христово
3. Апостасия мира и конец истории
Можно отметить, что ко времени святого Иринея Лионского эта схема более устойчиво может быть интерпретирована как время именно христианской истории (в ущерб истории всеобщей)[329].
Понимание и толкование этих периодов как мужами апостольскими, так и апологетами несёт на себе черты вышеобозначенного «смешения планов», порой доходя до прямых противоречий между этими планами и хилиастического понимания истории, однако сама наиболее общая последовательность вполне может быть истолкована в согласии с Преданием Церкви. Именно апологеты вплотную приблизятся к той чёткой детерминации истории, первые научные (пусть и не всегда успешные) попытки которой обнаружат себя в III веке.
2.7.1. Начало христианской истории: путь мира ко Христу
Катехизическая проповедь «двух путей» мужей апостольских свидетельствует о начале христианской истории, о самой необходимости этой истории и предваряет взгляд на историю апологетов.
Сам же пафос труда апологетов не просто имеет миссионерское измерение[330], но предполагает в то время почти невозможное – надежду на приход ко Христу всего человечества, всей экумены (греч. «οἰκουμένη», обитаемая вселенная), всего, языческого в подавляющем тогда большинстве, мира. «Мы оба победили, и я по справедливости приписываю победу себе»[331], – эти слова Марка Минуция Феликса, сказанные от лица язычника христианину, прообразуют исторический ответ всего языческого мира, данный Христу и Его Церкви. Богословие Климента Александрийского, идейного наследника апологетов, уже в следующем, III веке подводит итог этой надежде: «Без сомнения, путь к истине один, но разные тропы, ведущие из различных мест, соединяются в ней, подобно тому, как различные потоки образуют единую реку жизни, текущую в вечность»[332].
Несмотря на предчувствие и ожидание близости конца истории, святые этого времени исполняют миссионерскую парадигму Церкви, действуя в согласии со словами Христа Спасителя: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец» (Мф. 24:14). Эффект «сжимания времени» не устраняет и не отменяет при этом смысловую периодичность и законосообразность истории.
2.7.2. Продолжение истории: «тысячелетнее Царство Христово»
Так или иначе, эсхатология отцов I–II веков в общем и целом окрашена хилиастическими нотами, однако такое явление как святоотеческий хилиазм Древней Церкви требует своего осмысления с точки зрения богословия истории, при всей наивности и неверности его ключевых положений.
Следует заметить, что концепция «земного тысячелетнего Царства Христова», никогда не существовавшая, так сказать, в «безвоздушном пространстве», в системе взглядов того или иного автора неизменно включалась в более общий контекст понимания истории, была его составным элементом. Именно контекст понимания, включённость «тысячелетнего Царства» в общее понимание и периодизацию истории и придавали ему характер богословской ошибки или, напротив, свидетельства церковного Предания.
Черты хилиазма, равно как и вообще представления о тысячелетнем Царстве Христовом, у мужей апостольских, а также первых поколений апологетов реконструируются рядом исследователей, впрочем, время, вплоть до конца II века, представляет к этому материал довольно скудный. Для нашей темы представляет интерес следующая характеристика периода «тысячелетнего Царства» в послании апостола Варнавы:
«“Будущий век”… по формуле Варнавы будет продолжаться тысячу лет и придёт на смену “веку настоящему”, – веку борьбы за идеалы христианства»[333], «по его характеристике, это период “покоя”, т. е. освобождения от борьбы с “временем беззаконного”; он – выражение “святости” как общего и господствующего настроения»[334].
Хилиазм святого Иустина Мученика очевиден, и по своей простоте, ясности и грубому натурализму вряд ли может дать для богословия истории что-либо ценное[335]. Менее однозначная и, вместе с тем, существенно более обширно представленная хилиастическая концепция истории изложена святым Иринеем Лионским в последних (т. наз. «хилиастических») главах своего грандиозного труда «Против ересей»[336]. Остановимся на ней более подробно.
При первом воскресении[337] (называемом святым Иринеем «воскресением праведных» и даже «таинством воскресения праведных»[338]) земная история, согласно мысли святого Иринея, не заканчивается. В противоположность ему, «общее воскресение и суд»[339] представляют собой «воскресение второе» и, вместе с тем, окончательный и несомненный конец истории. Само противоположение двух «воскресений» косвенно отсылает нас к двум историям – личной (отдельно взятых людей, прошедших свой исторический путь и ставших Церковью) и всеобщей. Но уже личная история человека, ставшего Церковью, обретшего святость и праведность[340], в таком контексте, в свою очередь, может быть осмыслена и представлена двояко[341]:
1. Со стороны её начала, и соответственно, – начатка святости и праведности человека, сообщаемого ему в момент его крещения, вхождения в Церковь.
2. Со стороны её окончания, – исполнения своего земного служения и стяжания относительной полноты святости и праведности.
Иллюстрацией такого «наслоения» возможных смыслов (вряд ли осознаваемых самим святым Иринеем) может послужить, например, следующая мысль «хилиастических глав» святого Иринея: «Таинство воскресения праведных и Царство, которое есть начало нетления и через которое достойные постепенно привыкают вмещать Бога… Праведные должны сначала, воскреснув для лицезрения Бога, в обновлённом создании получить обещанное наследие, которое Бог обещал отцам, и царствовать в нём (т. е. жить и трудиться в Церкви), а потом настанет суд»[342]. При отнесении «воскресения праведных» к началу личной «священной истории» человека[343] (и, соответственно, отождествлением его с духовным воскресением человека в крещении к вечной жизни[344]) смысл всей фразы «сужается» до рамок исключительно личной истории. Напротив, при отнесении «воскресения праведных» к концу личной «священной истории» человека текст святого Иринея становится повествованием об истории всеобщей. Как видно из нижеприведённой таблицы, оба толкования возможны и не противоречат церковному Преданию, однако предполагают именно выбор (между первым и вторым), то есть то самое разделение личного и всеобщего исторических планов, которого так не хватает авторам этого времени.
В подобном же смысле могут быть истолкованы и некоторые другие ключевые места «хилиастических глав»[345].
[319] См. ниже: раздел II, гл. 9, п. 9.3. настоящей монографии.
[320] S. Ignatios Antiokheias. Epistola ad Polycarpum // PG 5. P.721. 3:32.
[321] См.: Послание апостола Варнавы… С. 109–110. Гл. 15.
[322] Писарев Л. И. Очерки из истории христианского вероучения патристического периода. Век мужей апостольских (I и начало II в.). СПб., 2009. С. 556–557.
[323] 1–6, 7 и 8 дни понимаются как тысячелетия. Восьмой день и, соответственно, конец истории, соотносится в послании апостола Варнавы с Воскресением Христовым.
[324] Послание апостола Варнавы… С. 87. Гл. 1.
[325] Ср.: «Посему будем внимательны к последним дням. Ибо всё время нашей жизни и веры не доставит нам никакой пользы, если не будем ненавидеть неправды и будущих искушений… Соделаемся духовными, будем храмом совершенным Богу» (Там же. С. 91).
[326] Ветхозаветной истории, новозаветной истории и истории Церкви.
[327] К первому отсылает вышеуказанное место из гл. 15, тогда как цитируемое в гл. 1 скорее указывает на второе.
[328] Подр. об этом см.: Писарев Л. И. Очерки… С. 556–562 и др.
[329] См. выше об аналогичном смещении акцентов в учении апологетов о Предании, когда их внимание фокусируется на относящемся к церковной жизни (п. 2.5. настоящей главы).
[330] «Мы говорим это для вашего блага… зная, что не невозможно разогнать неведение, когда будет предложена истина» (Иустин Мученик, св. Первая апология… С. 35, 39. Гл. 8, 12).
[331] Марк Минуций Феликс Октавий… С. 271. Гл. 40.
[332] Климент Александрийский. Строматы… Т. 1. С. 86. I:1:16:3.
[333] Писарев Л. И. Очерки… С. 557.
[334] Там же. С. 562.
[335] «Будет воскресение тела и тысячелетие в Иерусалиме… Верующие в нашего Христа будут жить в Иерусалиме тысячу лет, а после того будет всеобщее, словом сказать, вечное воскресение всех вместе и потом суд» (Иустин Мученик, св. Разговор с Трифоном иудеем // Памятники древней христианской письменности: в 5 тт. М., 1862. Т. 3. Гл. 80–81). Хотя, по-видимому, этим словам и противоречит другое место того же святого отца, лишённое крайностей хилиазма (См.: Его же. Первая апология… С. 73–74. Гл. 51(52)).
[336] Гл. 32–36 пятой книги.
[337] Ср.: Откр. 20:4–6.
[338] Ириней Лионский, свщмч. Против ересей… С. 523. 5:32:1.
[339] Там же. С. 533. 5:35:2.
[340] Ср.: «Кто свят, пусть приходит, кто не свят, пусть кается» (Дидахе… С. 54. 10:6).
[341] Вообще определённая нерасчленённость планов «начало – конец» личной истории, в том числе в сакраментологическом контексте, характерна для святых I–II веков. Вера и любовь, Покаяние и Евхаристия – эти противоположные вехи и «точки» личного пути человека, при всей их перманентности, представлены у святых той эпохи в едином ряду и без характерного позднее противопоставления. Исключение здесь составляет разве что св. Игнатий Антиохийский (См.: Игнатий Антиохийский, свщмч. Послание к ефесянам… С. 337. Гл. 14). Также и Л. И. Писарев в своём фундаментальном труде отмечает эту особенность богословия именно св. Игнатия среди всех мужей апостольских, который устанавливает «органическую связь… между таинством Евхаристии и тайной воскресения» (Писарев Л. И. Очерки… С. 553). Однако и это замечание ничего принципиально не меняет в рассматриваемом вопросе, учитывая контекст двух «воскресений».
[342] Ириней Лионский, свщмч. Против ересей… С. 523. 5:32:1.
[343] Понятие «малая священная история отдельного человека» было введено нами в научный оборот в следующей статье: Легеев М., свящ. Малая священная история отдельного человека как экклезиологическая модель // Христианское чтение. СПб., 2016. № 3. С. 88–99.
[344] Ср.: «Ибо человек до принятия имени Сына Божия мёртв; но как скоро примет эту печать, он отлагает мёртвость и воспринимает жизнь» (Ерм, св. Пастырь… С. 298. 3:9:16).
[345] См., напр.: «Как истинно он (человек) воскресает, так же истинно будет приготовляться к нетлению и будет возрастать и укрепляться во времена Царства, чтобы быть способным к принятию славы Отчей. Потом, когда всё обновится, он истинно будет обитать в городе Божием»; «этого (горнего) Иерусалима образ – Иерусалим на прежней земле (во времена Царства), в котором праведные предварительно готовятся к нетлению и приготовляются к спасению» (Ириней Лионский, свщмч. Против ересей… С. 534. 5:35:2). «Ни субстанция, ни сущность мира не уничтожаются… но “проходит образ мира сего” (1Кор. 7:31), т. е. то, в чём совершено преступление, потому что человек обветшал в этом… Когда же прейдёт этот образ и человек возобновится и окрепнет для нетления так, чтобы он не мог уже обветшать, то будут небо новое и земля новая, в которых будет пребывать новый человек, всегда о новом собеседующий с Богом» (Там же. С. 535. 5:36:1). «Иоанн ясно предвидел первое воскресение праведных и наследие их в Царстве земном» (Там же. С. 536. 5:36:3).