Сын ХАМАСа: читать начало книги онлайн

Каковы бы ни были причины, но теперь Ибрахим Абу Салем сидел с аль-мадждовцами, смеялся и ел еду, которую сестра Акеля принесла для своего томящегося в неволе брата. А неподалеку другие члены ХАМАСа – арабы, палестинцы, мусульмане – загоняли иглы под ногти Акелю.

За следующие несколько недель я увидел Акеля всего пару раз. Голова и борода его были выбриты, взгляд прикован к земле. Он сильно исхудал и теперь выглядел как старик на пороге смерти.

Позже мне дали переписать его досье. Акель признался, что занимался сексом со всеми женщинами своей деревни, а также с ослами и другими животными. Я знал, что в этом нет ни слова правды, однако добросовестно переписал документ, и «Аль-Маджд» отправил бумаги на его родину. Сестра отреклась от него. Для соседей он стал изгоем.

Для меня аль-мадждовцы были гораздо хуже любых коллаборантов. Но при этом они были всесильны и оказывали влияние на жизнь заключенных в тюрьме. Я решил, что смогу использовать их для достижения собственных целей.

Главным в «Аль-Маджд» был Анас Расрас. Его отец был профессором колледжа на Западном берегу и близким другом дяди Ибрахима. Когда я только прибыл в «Мегидо», дядя попросил Анаса помочь мне освоиться и разобраться, что тут к чему. Анас родился в Хевроне около сорока лет назад, был очень скрытным, очень умным и очень-очень опасным. Он попадал под жесткий контроль Шин-Бет всякий раз, когда покидал тюрьму. У него почти не было друзей, но он, по крайней мере, никогда не участвовал в пытках. Из-за этого я стал уважать его и даже доверять ему.

Я рассказал Анасу, что согласился сотрудничать с израильтянами, чтобы стать двойным агентом, получить от них высокоэффективное оружие и возможность уничтожить их изнутри. Я спросил, сможет ли он мне помочь.

– Я должен это проверить, – ответил Анас. – Я никому не скажу, но подумаю.

– Что значит «подумаю»? Так ты поможешь мне или нет?

И зачем только я доверился этому человеку? Вместо того чтобы попытаться мне помочь, он немедленно рассказал о моем плане дяде Ибрахиму и нескольким аль-мадждовцам.

На следующее утро дядя пришел ко мне.

– Ты вообще соображаешь, что творишь?

– Не психуй. Ничего пока не случилось. У меня есть план. Ты не обязан в нем участвовать.

– Это очень опасно, Мусаб, для твоей репутации и репутации твоего отца, для репутации всей твоей семьи. Пусть другие занимаются таким, но не ты.

Он стал выспрашивать у меня подробности. Указала ли мне Шин-Бет контактное лицо внутри тюрьмы? Встречался ли я с тем-то израильтянином или с этим охранником? Что мне конкретно говорили? Что я конкретно сказал?

И чем дольше допрашивал меня дядя, тем больше я злился. В конце концов я не выдержал и просто взорвался:

– Почему бы тебе не сосредоточиться на своих религиозных делах и не отстраниться от «Аль-Маджд»? Эти люди мучают людей ни за что. И непонятно зачем. Слушай, мне больше нечего добавить. Я буду делать что хочу, а ты займись своими делами.

Я понимал, что в их глазах теперь выгляжу не очень хорошо. Я был практически уверен, что меня не будут пытать и даже допрашивать из уважения к отцу, но я видел, что дядя Ибрахим стал смотреть на меня с подозрением.

В тот момент я и сам начал в себе сомневаться.

Я понял, что поступил глупо, доверившись «Аль-Маджд». Может, я поступил не менее глупо, доверившись израильтянам? Они до сих пор ничего мне не сказали. И не дали никаких контактов. Может, они играют со мной в какую-то игру?

Я ушел к себе в палатку, чувствуя, что начинаю отключаться – как умственно, так и эмоционально. Я больше не мог никому доверять. Другие заключенные видели, что со мной творится что-то не то, но не понимали, что именно. Хотя аль-мадждовцы не стали распространяться о моем признании, с этой минуты они не сводили с меня глаз. Мне стало казаться, что теперь все смотрят на меня с подозрением. Точно так же и я начал подозревать всех. Все вместе мы жили в запертой клетке под открытым небом. Отсюда некуда было вырваться, здесь негде было спрятаться.

Время тянулось. Подозрения росли. Каждый день раздавались крики, каждую ночь кого-то пытали. ХАМАС пытал собственный народ! Как бы я ни хотел, но я просто не видел способа это оправдать.

Вскоре ситуация еще ухудшилась. Вместо одного человека под следствием оказались сразу трое. Как-то раз очень рано, примерно в четыре часа утра, через весь сектор пробежал парень. Он вскарабкался на забор, ограждающий периметр, и спустя двадцать секунд оказался за пределами лагеря, изодрав колючей проволокой всю одежду и плоть. Израильский охранник, стоявший на вышке, развернул в его сторону пулемет.

– Не стреляйте! – закричал парень. – Не стреляйте! Я не сбегаю. Я просто пытаюсь спастись от них!

И он указал на тяжело дышавшего аль-мадждовца, который пристально смотрел на него через забор. Солдаты выбежали за ворота, уложили заключенного на землю, обыскали и увели.

Так вот, значит, каков ХАМАС? И ислам?

Глава четырнадцатая

Бунт

Для меня олицетворением ислама всегда был мой отец.

Если поставить его на весы Аллаха, то он перевесил бы любого другого мусульманина, какого я встречал в жизни. Он ни разу не пропустил время молитвы. Даже в те дни, когда он возвращался домой поздно и усталый, я часто слышал среди ночи, как он молился и взывал к богу Корана. Он был смиренным, любящим и всепрощающим – по отношению к жене, к детям и даже к людям, которых не знал.

Отец был не просто апологетом ислама. Он прожил всю жизнь как пример того, каким должен быть настоящий мусульманин. Он отражал прекрасную сторону ислама, а не жестокую, требовавшую от своих адептов завоевания и порабощения.

Однако целых десять лет, последовавших за моим тюремным заключением, я наблюдал, как он борется с внутренними противоречиями. С одной стороны, он не считал, что те мусульмане, которые убивают поселенцев, солдат, невинных женщин и детей, делают что-то неправильное. Он верил, что сам Аллах дал им такое право. С другой стороны, лично он не мог заниматься тем же. Что-то в его душе это отвергало. То, что он не мог признать приемлемым для себя, он оправдывал у других.