Сын ХАМАСа: читать начало книги онлайн

Мивара состояла из двух больших бараков, или корпусов, – восьмого и девятого, уставленных койками. Бараки располагались буквой «Г» и вмещали по двадцать заключенных каждый. Во внутреннем углу этой «Г» был устроен прогулочный дворик с крашеным бетонным полом и сломанным столом для пинг-понга, который когда-то подарил тюрьме Красный Крест. На прогулку нас выпускали дважды в день.

Моя кровать стояла в дальнем конце девятого корпуса, прямо возле санузла. В нашем бараке было два общих туалета и два душа. Каждый туалет представлял собой простую дырку в полу, над которой мы стояли или сидели на корточках, после чего можно было обмыться водой из ведра. Поскольку было жарко и влажно, зловоние стояло ужасное.

Собственно говоря, так воняло во всем помещении. Парни болели и кашляли, некоторые не удосуживались принимать душ. У всех изо рта неприятно пахло. Слабый вентилятор не справлялся с сигаретным дымом, еще и окон в бараке не было.

Каждый день нас будили в четыре утра, чтобы мы могли подготовиться к предрассветной молитве. Стоя в очереди с полотенцами, мы выглядели так, как выглядят мужчины ранним утром, и вдыхали запах, каким пахнут мужчины, когда нет вентиляции. Потом наступало время вуду́. Чтобы правильно совершить исламский ритуал омовения, мы мыли руки до запястья, полоскали рот и втягивали воду в ноздри. Затем протирали лица обеими руками ото лба до подбородка и от уха до уха, мыли руки до локтей и один раз влажной рукой протирали голову ото лба к затылку. Наконец, мы мочили пальцы и протирали уши внутри и снаружи, обтирали шею и обмывали обе ступни до щиколоток. Затем весь процесс повторялся еще два раза.

В 4:30 все заканчивали, и имам – крупный, крепкий человек с огромной бородой – пропевал азан. Затем он читал Аль-Фатиху (вступительную суру, или главу, из Корана), и мы совершали четыре ракаата (повторение молитв и поз стоя, на коленях и в поклонах).

Мы, заключенные, в большинстве своем были мусульманами, связанными с ХАМАСом или с «Исламским джихадом», так что для нас это было, в общем-то, делом привычным. Однако даже те, кто состоял в светских или коммунистических организациях, обязаны были вставать в одно время с нами, даже если они не молились. Естественно, никакой радости им это не доставляло.

Один парень отсидел примерно половину пятнадцатилетнего срока. Он терпеть не мог всю эту исламистскую рутину, и каждое утро требовались немыслимые усилия, чтобы поднять его с койки. Некоторые из заключенных толкали его, били кулаками и кричали: «Проснись!» Иногда приходилось выливать ему на голову воду. Мне было жаль его. Все это – омовение, молитвы и чтение сур – занимало около часа. Затем заключенные возвращались в койки. Никаких разговоров. Тихий час.

Мне всегда было трудно снова заснуть, и обычно я лежал до семи без сна. К тому времени, когда я наконец задремывал, кто-нибудь кричал: «Адад! Адад!» [«Подсчет! Подсчет!»] – предупреждение, что пора готовиться к процедуре «подсчета голов».

Мы садились на койках спиной к пересчитывавшему нас израильскому солдату, поскольку он был безоружен. Процедура занимала всего пять минут, после чего нам разрешали снова лечь спать.

– Джалса! Джалса! – кричал эмир в 8:30.

Подходило время для собраний, которые ХАМАС и «Исламский джихад» проводили дважды в день. Не приведи Аллах, чтобы они позволили кому-то из нас поспать пару часов кряду. Постепенно все это начинало по-настоящему раздражать. И снова выстраивалась очередь в туалеты, чтобы все успели подготовиться к девятичасовой джалсе.

В первую дневную джалсу ХАМАСа мы изучали правила чтения Корана. Я, в общем-то, знал все от отца, но большинство заключенных знакомились с этим впервые. Вторая ежедневная джалса посвящалась больше самому ХАМАСу – нашей самоорганизации и поддержанию дисциплины внутри тюрьмы, объявлениям о новоприбывших и новостям о том, что происходит на воле. Ни о каких тайнах или коварных планах речи не шло – только самые обычные новости.

После каждой джалсы мы частенько коротали время за просмотром телевизора, установленного в дальнем конце барака, напротив туалетов. Однажды утром я смотрел мультфильм, как вдруг началась реклама.

БАММ!

Перед телевизором упала и закрыла экран большая деревянная доска.

Я подпрыгнул от неожиданности и стал озираться.

– Что это было?!

Несколько секунд спустя я понял, что доска была прикреплена к тяжелой веревке, свисавшей с потолка. Другой конец веревки крепко держал заключенный, сидевший в противоположном конце барака. Его задача, по-видимому, состояла в том, чтобы отслеживать нечистое в телевизионной передаче и вовремя опускать доску перед экраном, чтобы мы это не увидели.

– Зачем ты уронил доску? – спросил я.

– Ради твоей же защиты, – грубо ответил мужчина.

– Защиты? От чего?

– От девушки в рекламе, – объяснил «цензор». – На ней не было головного платка.

Я повернулся к эмиру.

– Он это серьезно?

– Разумеется, серьезно, – ответил эмир.

– Но у нас у всех дома есть телевизоры, и там мы ничем подобным не занимаемся. Зачем это устраивать здесь?

– Пребывание в тюрьме сопряжено с особыми испытаниями, – объяснил эмир. – Здесь нет женщин. То, что показывают по телевизору, может вызывать у заключенных определенные проблемы и приводить к таким отношениям между ними, какие мы ни в коем случае одобрить не можем. Таково правило, и мы его соблюдаем.

Конечно, не все соблюдали правило одинаково. То, что нам разрешалось смотреть, во многом зависело от того, кто держал веревку. Если парень был из Хеврона, то он прикрывал доской даже героиню мультфильма без шарфа, а если из либеральной Рамаллы, то мы видели гораздо больше. Держать веревку по очереди должны были все, но я в этой глупости участвовать отказался.

После обеда следовала полуденная молитва, за которой – еще один тихий час. Большинство заключенных в это время дремали. Я обычно читал книгу. А вечером разрешалось немного погулять во дворике или пообщаться.

Для парней из ХАМАСа жизнь в тюрьме была организована довольно скучно. Нам не разрешали играть в карты. Мы должны были ограничиваться чтением Корана или исламских книг. Внутри других группировок свободы было гораздо больше.