— Вряд ли у вас когда-нибудь могло получиться всё просто, верно?
— Со мной вообще ничего простым не бывает, — я усмехаюсь, коротко и горько.
Он снова смотрит на Амару. Её дыхание стало ровнее, лицо немного окрасилось жизнью. Но она по-прежнему без сознания, слишком хрупкая, и мне тяжело на это смотреть.
Голос Валена становится тише:
— Любовь никогда не бывает слабостью, Тэйн. А вот делать вид, что ты этого не чувствуешь, — именно это разорвёт тебя изнутри.
Я не отвечаю. Потому что это уже происходит.
И всё равно не могу сказать ему, почему.
АМАРА
Боль.
Не резкая и не жгучая, а тянущая и глубокая. Тяжёлое, ноющее чувство под рёбрами, пульсирующее, скользящее вдоль позвоночника и вытаскивающее меня из сна. Не та боль, что предупреждает о новой ране. А та, что остаётся после исцеления. Я шевелюсь, морщусь, тело кажется одновременно невесомым и налитым свинцом.
Воздух пахнет иначе. Не чистотой лазарета, не сыроватым дымом коридоров форпоста. Здесь теплее. Знакомо. Дым, металл. И под всем этим отчётливо чувствуется Тэйн.
Я не в казармах. Глаза лениво приоткрываются, по краям всё ещё плывёт, мысли тянутся медленно. Меня встречает полумрак. Мягкий свет единственного фонаря тянет по стенам длинные тени, выхватывает потолочные балки из тёмного дерева. В воздухе едва держится запах догорающих углей.
Чья-то личная комната.
Комната Тэйна.
Я пытаюсь подняться на локти, но стоит сделать движение, как под рёбрами словно ножом прорезает глубокая боль. Стон срывается почти беззвучно. Рядом по полу скребёт ножка стула.
И он уже рядом.
Тэйн появляется в поле зрения так, будто не отводил взгляда ни на миг. Опускается на колено возле кровати, тыльной стороной ладони касается моего виска, убирая волосы с лица. Жест осторожный, бережный, словно он боится, что я рассыплюсь от одного неверного прикосновения. Потом он берёт мою руку. Уверенно, по-настоящему. Его большой палец проводит по костяшкам и лишь потом сжимает мою ладонь крепче.
Он выглядит выжатым до предела. Как человек, который не сомкнул глаз. Челюсть напряжена, лицо всё такое же собранное, но глаза выдают его. В них прячется что-то тёмное, натянутое, сдерживаемое.
Я сглатываю, пытаясь справиться с сухостью в горле.
— Как долго?
Первой откликается Кэлрикс:
«Давай посчитаем. У Владыки Огня одна бессонная ночь, две перепалки с целителями и ровно двенадцать часов хождения вокруг тебя. Так что достаточно».
Я выдыхаю, наполовину усмешка, наполовину болезненный вздох. Она старается звучать раздражённо, но я слышу усталое напряжение под её тоном.
Через секунду её голос становится мягче, хоть насмешка и остаётся:
«Не вздумай больше так его пугать, Вирэлия, — она фыркает. — Я, разумеется, ни мгновения не сомневалась».
— Ты без сознания со вчерашнего дня, — тихо говорит Тэйн, голос ровный и низкий. — После исцеления целители дали тебе сонное зелье.
Я несколько раз моргаю, пытаясь собрать память по кускам. Целительная магия никогда не бывает мягкой. Она жжёт, рвёт, заставляет тело снова проживать каждую боль, каждую трещину, пока всё не срастётся.
Всплывает смазанный образ: руки целителя, прижатые к моим рёбрам, ослепляющая белая мука, когда ткани стягиваются, мышцы сходятся, кости снова принимают форму.
Я медленно выдыхаю и позволяю голове утонуть в подушке.