Эти слова не звучат громко, но попадают точно в цель, как тонкий нож под рёбра.
Я открываю рот, но ничего не выходит, и закрываю его снова. Потому что… потому что я знала, что он переживает. Всегда знала. Но была так сосредоточена на том, чтобы доказать свою силу, свою способность справиться, что даже не взглянула на всё со стороны. Это осознание лишает меня дыхания.
Я сжимаю губы, глядя на мерцающий свет фонаря, бегающий по потолку, на тени, скользящие по деревянным балкам. Не знаю, что ответить. И впервые Лира не пытается заполнить тишину. Несмотря на всю её резкость, она просто позволяет мне перевести дух.
В её взгляде появляется мягкость — едва заметная, но настоящая.
Она смотрит прямо, не отводя глаз.
— Перестань всё время что-то доказывать.
— Что именно? — хмурюсь я.
Её голос остаётся спокойным, но в нём появляется твёрдость:
— Что ты заслуживаешь быть здесь. Что ты достаточно сильная, умелая, достойная. Мы знаем это, Амара. Мы всегда знали.
В какой-то момент сон накрывает меня полностью. Просыпаюсь от тихого скрипа сдвигаемого стула. Фонарь почти догорел, тени в комнате становятся глубже. Я шевелюсь, моргаю, пытаясь разогнать остатки сна. Тело ноет, но боль уже притупилась и не напоминает прежнее жжение.
Лиры рядом нет. На её месте у моей кровати сидит Вален. Он наблюдает за мной своим спокойным, внимательным взглядом.
— Хорошо, — произносит он. — Ты проснулась.
— Пока да, — я выдыхаю и провожу рукой по лицу.
Он коротко хмыкает, словно это его развлекает.
— Я хочу проверить, как продвигается исцеление.
Спорить бессмысленно. Я знаю, что он всё равно не позволит мне притворяться сильнее, чем я есть. Осторожно выпрямляюсь, морщась от боли. Вален не обладает мастерством целителей, но умеет работать с небольшими ранами и оценивать уже проведённое лечение.
Его руки зависают над моими рёбрами, магия мягко касается кожи, тёплая, ровная. Между его пальцами мерцает золотой свет. Через некоторое время он поднимает бровь.
— Ты на редкость тихая.
Я не отвечаю.
Он чуть склоняет голову, словно изучает не только мои раны, но и моё состояние.
— Это уже повод для беспокойства.
— Не надейся, что так будет всегда, — фыркаю я и закатываю глаза.
Он тихо смеётся, не настаивая дальше. По крайней мере, пока.
Я осторожно меняю положение, замираю, когда боль коротко пронзает рёбра. Сжимаю губы, колеблясь. Потом, прежде чем успеваю передумать, говорю:
— Вален… что ты знаешь о человеке, который может чувствовать чужую боль или чужие эмоции?
— Ты имеешь в виду узы? — спрашивает он, не поднимая взгляда.
Я напрягаюсь.
— Нет, не узы. Я говорю о том, когда человек чувствует эмоции или боль другого так, будто это его собственные ощущения.
— Очень похоже на узы.