Я опускаю её туда — руки почти отказываются разжаться. Её кровь размазывается по моим тренировочным доспехам — тёмная, липкая. Её. Всё ещё тёплая на моих пальцах.
— Она слишком много потеряла, — хриплю, спотыкаясь на словах. — Она…
Они уже действуют. Прижимают ткань к ране, шепчут заклинания, магия вспыхивает белым светом. Но этого недостаточно.
А я всё ещё чувствую.
Эту тянущую дрожь в груди.
Этот зов. Обжигающий, настойчивый, ему плевать, понимаю ли я что происходит — оно просто есть.
Что со мной?
Что с ней?
Я сжимаю кулаки до боли. Воздуха не хватает. Ничего не могу сделать. Я, прошедший войны, стоявший против чудовищ, о которых не должно быть сказано ни в одном летописании.
А сейчас? Когда она неподвижна, когда под ней растекается кровь?
Я — бесполезен.
Крик разрывает воздух.
Паника вспыхивает во мне, словно грудь раскалывается изнутри.
Амара распахивает глаза — широко, безумно — но взгляд не цепляется ни за что. Он мечется по комнате, совершенно неосознанный. Испуганный. Отчаянный.
Она сражается с чем-то, чего я не вижу. С тем, до чего я не могу дотянуться.
И это буквально разрывает её.
— Держите её! — кричит одна из целительниц. Марион. Она спасает людей в столице дольше, чем я живу. Годы согнули её спину, искривили пальцы, но ни сила, ни воля в ней не угасли.
Она стоит у изголовья, ладони на плечах Амары, удерживая её на месте. Двое других целителей бросаются к нам, занимая позиции у рук и ног. Их ладони прижимают её к кровати, не позволяя ранить себя ещё сильнее.
— Спи, дитя, — тихо произносит Марион. Голос мягкий, но несущий в себе приказ.
Глаза Амары дрожат. Закрываются. Она затихает.
Я отступаю.
Раз.
Ещё раз.
Пока не ударяюсь спиной о холодную стену. И просто стою там, пытаясь дышать так, словно меня только что вспороли.
Боги, только не забирайте её. Только не её. Только не сейчас.
Чья-то рука ложится мне на плечо — крепко, уверенно. Я резко разворачиваюсь, челюсть стиснута, тело готово к удару. Мир сужается, дыхание рваное, дерзкое.
Вален.
Он не отступает. Не моргает. Просто держит мой взгляд. Его рука остаётся на плече — неподвижная, надёжная. И эта спокойная твёрдость в его глазах почти доводит меня до безумия.
— Она в хороших руках, — произносит он спокойно. — Дай им работать.
Я трясу головой, голос сорван.