— Переодеваться я не буду, — заявил Урбан.
— Почему?
— Зачем этот балаган? Я — военнопленный, а не дезертир.
— Ну, хорошо, — согласилась Ларсон. — Только никуда не уходите отсюда. Обещаете?
— Обещаю.
Астрид вышла на улицу. В городе стоял шум — людской говор, рев машин, танков.
Ларсон добралась до дома. Замок в квартире был сломан. Все вещи перевернуты: платья изорваны, стекла выбиты, мебель попорчена. Но записки в тайнике, в сарайчике, сохранились.
ОТ АВТОРА
Астрид Ларсон принадлежала к тому поколению интернационалистов, которое в годы Отечественной войны, не колеблясь, встало в ряды защитников нашей Родины.
В советской разведке она была не единственной женщиной. Рут Вернер работала с Рихардом Зорге. Позже пути антифашистской борьбы свели ее с другим замечательным советским разведчиком — Шандором Радо.
Рашель Дюбендорфер была ближайшей помощницей Шандора Радо. Обе они сейчас проживают в Германской Демократической Республике.
Ильза Штёбе, немецкая журналистка, еще с 1931 года работала на советскую разведку.
Разные пути привели этих женщин на смертельно опасный, но единственно верный, как они считали, путь. Многие из них погибли.
Интересны в этом отношении мысли Ганса Генриха Куммерова, немецкого антифашиста, казненного в каторжной тюрьме в Галле 4 февраля 1944 года.
Эти слова, мне представляется, могут служить ключом к пониманию психологии антифашистов, бойцов-интернационалистов, имена которых уже назывались.
Судьба Астрид Ларсон сложилась можно сказать счастливо. Двадцать два месяца она проработала в годы войны в Таганроге в стане врага. О некоторых ее делах подробно рассказано в повести. Ей удалось также добыть ценные сведения о структуре разведывательных и контрразведывательных органов гитлеровской Германии на оккупированных советских территориях, о методах промышленного шпионажа, которым широко занималась фашистская разведка, о новых видах оружия, которое производилось на «Азовстали» в Мариуполе и в Запорожье. Эти предприятия в годы оккупации были филиалами промышленного концерна Круппа.
Советской разведчице удалось узнать план эвакуации Таганрога. К вывозу было намечено оборудование заводов. Гитлеровцы намеревались вывезти также всех рабочих с семьями. Остальное население города намечалось двумя колоннами выгнать в поле без вещей. О дальнейшей судьбе этих людей ничего не было сказано.
Все заводские здания и все большие дома в городе должны были быть взорваны или сожжены.
Стремительное наступление Красной Армии в августе 1943 года, окружение таганрогской группировки немецкой армии сорвали эти планы.
До самых последних дней Ларсон жила в Москве. Родина Октября стала для нее второй родиной, с которой она прожила свои самые трудные, но и самые счастливые годы.
Каждый год в День Победы она приходила в сквер возле Большого театра, где по традиции собираются участники Великой Отечественной войны. Над головами фронтовиков нередко можно увидеть транспаранты, плакаты, эти своеобразные «знамена» мирного времени, на которых начертаны номера полков, дивизий, армий. Но у нее не было ни полка, ни дивизии, ни армии. Профессия разведчика такова, что ему приходится зачастую бороться в одиночку, умирать не под своим именем, как это случилось с выдающимся советским разведчиком Львом Маневичем.
Среди участников войны, собиравшихся у Большого театра, Астрид Ларсон как-то выделялась. Она всегда приходила сюда в строгом черном костюме, а на ее груди среди многих наград обращал на себя внимание орден Красного Знамени, старого образца, без орденской планки.
ПРИГОВОР ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ
Все звали его Спирка, но в рабочем поселке, на Касперовке, за глаза называли Шалым.
До того, как с ним случилось несчастье, авторитет его среди ребят был непререкаемым.
Когда играли в «белых» и «красных», он всегда был красным. Однажды «белые» захватили его и пытали. Самой страшной пыткой было стоять на раскаленном асфальте босыми ногами. После этого подошвы становились черными, как бы обугливались. Немногие выдерживали больше минуты. Он выстоял целых пять.
Каким наслаждением было потом прыгнуть с асфальта на зеленую траву. В самый сильный зной, когда, казалось, плавились даже камни, трава оставалась прохладной.
Вечером мы любили играть в жмурки. И здесь Шалый отличался. Жмурился он честно, не подглядывал, но редко кому удавалось, чтобы он не застучал его. Ему не было равных в беге.
Когда играли на Степке́ в футбол и к нему попадал мяч, никто не мог за ним угнаться.
Бил он по воротам накатом, в угол. Штанг и верхней перекладины на Степке́, конечно, не было. Место ворот обозначали два камня. Если мяч шел верхом и голкипер пропускал его, все тотчас же кричали: