— Нет, конечно… Но что такое суд? Это прежде всего гласность! Преступники — и уголовники, и политические в особенности — боятся гласности. Ваша повесть будет своеобразной обвинительной речью. Ее услышат десятки тысяч людей… Это будет, если хотите, ваш приговор по делу Готтша.
Всю дорогу от Москвы до Ростова я думал об этом разговоре. Прежде у меня была мысль написать просто повесть. Рассказать о любви Спирки и Юли… Потом — арест Спирки! Как его допрашивали, пытали? Его последние часы. Казнь… Но всего этого я не видел. Не знал. Конечно, всегда в таких случаях на помощь приходит воображение. Но тогда нужно уходить от конкретных имен и фамилий. Будет еще одна повесть о войне. А цель у меня другая. Спирка не дожил, не долюбил, не успел обзавестись детьми. Нет на земле даже его могилы. Пройдет еще какое-то время, и уйдут из жизни те, кто знал его. А то, что я напишу, будет ему своеобразным памятником…
И еще Готтш! Я должен с ним рассчитаться! За Спирку. За всех.
Я лежал на верхней полке и под стук колес думал обо всем этом. У меня, грубо говоря, уже чесались руки. Пишущие знают, что это такое… Мне не терпелось сесть за письменный стол, за чистый лист бумаги. Но я все еще колебался: а может, все-таки написать просто повесть на этом материале?
Но вот легли на бумагу первые строчки, первые абзацы… Это как камертон. По ним настраивается вся вещь. Строки были скупыми, репортажными. Это были строки из протокола, из обвинительного заключения. Это были строки из приговора.