В своем рассказе я как будто забыл о Шалом. Он действительно в это время занимал в нашей жизни мало места. Единственно, где мы по-прежнему сталкивались с ним, это игры в «пожарчика», в «пристеночку», в «орла и решку». Все эти игры на деньги были тогда на Касперовке в ходу. Играли, конечно, по маленькой, на копейки, сэкономленные из денег, которые родители давали нам на завтраки. Но как бы там ни было, кое-какие суммы все же собирались, а так как мы их почти не тратили, а постепенно пускали в оборот, то суммы эти росли и уже исчислялись рублями.
Шалому в играх везло. Конечно, и в «пристеночке», и в «пожарчике» нужна была сноровка, меткость глаза, но в «орла и решку» ничего не требовалось, кроме везения, а Спирка выигрывал и в «орла». Это вызывало у ребят зависть, а у некоторых даже злобу. И так случилось, что недавний наш кумир стал вдруг «колченогим», «куркулем». Спирка тоже стал злобиться на нас. Хромота не мешала ему в драке, точнее сказать, почти не мешала. Руки у него были сильные, особенно правая, которой он все время опирался на палку. Когда Гарик однажды обозвал его жилой, Спирка ударил его. Потом за то же самое отделал Меняйло. Нет, Спирка не жилил, он играл честно. Все это знали. Просто нас ослепляла зависть. И Спирку это обижало, очень обижало. К сожалению, я не задумывался тогда над этим. Я понял это позже, когда стал уже взрослым. Никому из нас в голову не приходила мысль, что Спирке эти деньги нужнее, чем нам.
И вдруг новость: Спирка купил фотоаппарат. Это еще больше обозлило ребят. «Купил на наши деньги!» Ребята решили устроить ему бойкот — не принимать больше в игры. Но Спирка и сам перестал играть на деньги. Все свободное время он теперь отдавал фотографии. Сначала делал любительские снимки. Говорил спасибо, если кто-нибудь из желающих сфотографироваться давал ему за это кусок хлеба, намазанный вареньем, или кусок сала.
Спирка с матерью жили очень бедно, можно сказать, впроголодь. Мать стиркой зарабатывала мало. Мы звали ее глухой Акулиной — она плохо слышала.
Наверно, потому, что она была малограмотной, ей очень хотелось, чтобы Спирка «выучился». После семилетки, по ее настоянию, он пошел не в ФЗУ, а в восьмой класс. Учился Спирка ни шатко ни валко. Но из класса в класс каждый год переходил. В сороковом году закончил десятилетку.
К этому времени он научился хорошо фотографировать. Можно сказать, профессионально. Ни одна свадьба, ни одно семейное торжество, приезд дорогого родственника теперь в целой округе не обходились без Спирки. Это был удобный, «домашний» фотограф. Позовут — он всегда придет. Безотказно. И запрашивал меньше, чем в фотографии (тогда говорили не фотоателье, а фотография).
Сейчас, по прошествии многих лет, вспоминая это время, могу сказать честно, что из всей нашей компании только Юлька всегда относилась к Спирке ровно, без зависти, доброжелательно и, я бы даже сказал, ласково.
Шалый это чувствовал, видел. Не мог не видеть. За это ли он полюбил Юльку? Мы часто говорим и пишем: любовь слепа… мы не знаем, за что любим… любим и всё. Конечно, любовь бывает разная. Бывает и глухой и слепой. Но бывает и зрячей.
Я тоже был влюблен в Юльку. Я влюбился в нее после седьмого класса. Она училась в девятом и считала меня пацаном. Это, конечно, обижало.
Она была «черненькой» — смуглой, черноволосой, а глаза синие. Я разглядел их, когда влюбился. Раньше, когда мы купались в море, глаза ее при солнечном свете отливали зеленым. Так мне казалось. Впрочем, я никогда не присматривался, какие у нее глаза. Знал только, что глаза у нее живые, озорные. Есть глаза неподвижные. А есть постоянно меняющиеся, искрящиеся, переливающиеся. Такие глаза были у Юльки. А оказывается, они у нее еще и синие.
Я, как сейчас, вижу Юльку в строгой синей юбке и в белой блузке или в крепдешиновом платье, которое ей справила мать к выпускному вечеру. За всю мою последующую довольно долгую жизнь я еще два раза видел такую совершенную женскую фигуру.
Естественно, что в Юльку был влюблен не только я. И хотя она ни с кем не «ходила», все же мы не могли не замечать, что она отдавала предпочтение Спирке.
Спирка с матерью жил в старом флигеле. После того как с ним случилось несчастье, редко кто бывал в этом флигеле из ребят. Но мы знали, что весь закуток, где стояла Спиркина кровать, вся стена увешана фотографиями Юльки. Шалый любил Юльку той первой юношеской любовью, которая больше никогда не повторяется. Именно в эту пору совершаются самые высокие поступки во имя любви. И случаются трагические развязки, если любовь безответна.
Конечно, были и другие причины (о них я еще скажу), которые заставили Спирку поступить так, как он поступил. Но среди этих причин не последней была любовь.
Началась война. Она поделила жизнь каждого из нас на две половины. И это деление будет существовать для нас, пока мы живы. И сегодня мы говорим: это было до войны… это — после войны. И дело не в том, что в жизнь каждого из нас и наших близких война внесла трагическое, непоправимое, незабываемое. Война изменила нашу психологию. Мы просто стали другими людьми, мы по-другому стали смотреть на мир и понимать его.
Спирка в сорок первом году уже работал в фотографии. Юлька кончила десять классов. Я — восемь.
Спиркиных сверстников призвали в армию. Спирку, конечно, не взяли. Были призваны многие старшие возрасты. Из каждого двора кто-то уже ушел, а кто-то уходил на фронт. Спирка был нарасхват: каждому хотелось запечатлеть дорогого человека — сына, мужа, брата. За эти фотографии Спирка деньги не брал. Но я тогда не знал об этом.
Как только началась война, мы больше не играли в наши любимые игры. Никто не запрещал нам. Это вышло как-то само собой.
Первое время мы слонялись, не зная, куда себя деть. Даже бухта больше не привлекала. Но вскоре нашлось дело и для нас. Поступило распоряжение рыть щели. На Касперовке их рыли прямо на улицах. С лопатой раньше мне почти не приходилось иметь дело. Поэтому в первый же день я в кровь растер руки. Но потом на ладонях появились затвердения, мозоли. Лопата уже не казалась такой тяжелой. Работали, в основном, такие, как мы: еще не юноши, но уже и не пацаны.
Щели рыли зигзагообразными. Накрывали бревнами, ветками, потом засыпали землей. Насыпь делали небольшой, с полметра. Конечно, такая щель не очень надежное убежище, но других не было тогда во всем городе.
Перед войной мы смотрели много фильмов о войне. На экране она совсем не походила на ту, которая шла уже третий месяц. Война складывалась для нашей страны, для нашего народа трагически. Это нетрудно было понять по сводкам, в которых часто повторялась такая леденящая сердце фраза: «Наши войска после тяжелых, ожесточенных боев оставили…» — И назывались города. Город за городом. На Украине. В Белоруссии. В Прибалтийских республиках.
В треугольничках с фронта тоже мало было утешительного. Мой старший брат служил в Белорусском особом военном округе. Мы получили от него последнее письмо от двадцать седьмого июня. В письме упоминался Минск. Неужели немцы под Минском? Как же такое могло случиться? Но на это тогда никто не мог ответить.
В августе перестали приходить письма и от Юлькиного брата. Он был командиром Красной Армии. В сводках уже появилось Смоленское направление.
И все же не верилось, что немцы дойдут сюда, до Таганрога.
Возле металлургического завода, на щите, появился большой плакат, карикатура. Гитлер с уже известной нам челочкой и усиками и Наполеон — в треуголке. Наполеон — в гробу. Приподнялся и говорит Гитлеру: «Ты собрался в поход на Россию?.. Ложись рядом со мной, пока не поздно…» Доморощенные стратеги говорили: «Это наши заманывают его, как Наполеона, а потом как дадут!..»
Первый налет на Таганрог немцы совершили, когда мы еще не пошли в школу. Стоял теплый августовский вечер. Ночь была светлой, лунной. Не верилось, что в такую ночь немцы могут совершить налет. Примерно за неделю до этого одиночный немецкий самолет сбросил несколько бомб на город. Появился он внезапно, с востока, откуда, видно, его никто не ждал. Определили это по взрывам: сначала бомба упала на Стахановский городок, потом около металлургического завода, затем у переезда на Камышановской — так мы по-прежнему называли Социалистическую, — а одна бомба упала возле Нового базара.
Тревоги не объявили. Вернее, объявили, когда самолет уже пролетел. Бомбы были сравнительно небольшие. Разрывы на Амвросиевской слышались, как хлопки. Во всяком случае, их нельзя было сравнить с теми, что слышались каждый день ровно в двенадцать часов со стороны бухты, где за косогором взрывали сварившийся шлак. Мы сначала и не поняли, что это бомбы.
Но вот на Амвросиевскую прибежала с базара Харимариха.
— Немец пролетел!.. Бомбы сбросил… У переезда на Камышановской страсть — лужа крови! Ничего от людей не осталось!..
— Да не может быть! Брешешь!.. Какой немец, откуда? Да и взрывов никаких не было…