Крик заставил спящего мертвым сном Федю пошевелиться. Он неуклюже изогнулся, открыл свои подслеповатые глаза и глупо заморгал, глядя в потолок. Он повернулся, ища ее глазами, и когда нашел, она увидела в глубине его темных глаз какое-то странное облегчение.
Нина села на кровати, оттягивая ночнушку от кожи.
– Сколько времени? – прохрипел Федя.
От собственных слов он поморщился, чувствуя, как раскалывается голова. Он не умел пить и никогда не брался. И вчера, кажется, выпил больше, чем за всю свою жизнь. Он помнил, как Саша все подливал и подливал ему, бормоча: «Руку не меняют», как Григорий снисходительно смотрел на него – и как этот взгляд начал так сильно раздражать Федю, что он пил все больше и больше.
– Не знаю, – сказала Нина, глянув за окно. Уже рассвело, и солнце будто на пробу закидывало тонкие лучи за занавески, но никто ему не радовался. Нина прищурилась, глядя на тонкую, залитую солнцем ткань: день обещал быть таким же, как вчера, – удушающе жарким.
Снаружи донеслись шаги, а затем кто-то замер перед дверью, не осмеливаясь постучать. Нина видела маленькую тень, шатающуюся под дверью. Наконец человек дважды тихонько стукнул.
– Кто там? – спросила Нина.
– Папа говорит, что если вы проснулись, спускайтесь. Скоро мы уходим в церковь, – проговорил тонкий голосок.
Нина не знала, Степа это или Миша.
– Хорошо, – ответила Нина.
Церковь? Наверное, сегодня воскресенье.
Федя вдруг резко подскочил на кровати и тут же схватился за голову.
– Приборы! – воскликнул он. – Как я мог забыть?!
Он с ошалелым видом уставился на Нину. Та вздохнула. Без электричества он должен каждые три часа собирать показания, но… Очевидно, что он забыл. Столь редкая для него безалаберность вдруг насмешила ее. Она с легкой улыбкой наблюдала, как он суетливо натягивает штаны, как приглаживает взъерошенные волосы и оглядывается по сторонам.
– Очки, очки, Нина, ты не видела очки?
Нина потянулась к тумбочке, подавая ему очки. У Феди было ужасное зрение, и без этих стеклышек он превращался в слепую мышь.
– Спасибо, – он напялил их на нос, моргнул, потирая виски, и поморщился. – Я скоро вернусь. Я… ты пойдешь в церковь?
– Зачем? – Нина подняла брови.
Она не была религиозной и не верила в спасение души. Когда-то мать крестила ее, но Нина носила крестик лишь до подросткового возраста – а с тех пор он пропал, и прошло много лет.
– Ну… – Федя замялся, видимо, не зная, что ответить. Как в некотором роде ученый, он считал себя агностиком, однако не отвергал никакие верования – просто на всякий случай. – Не знаю, чтобы дома не сидеть? – наконец сказал он.
Нина отвела глаза, глядя за окно. Она уже чувствовала, как жара наползает на дома и деревья и душит утреннюю прохладу. Если она пойдет, то пойдет без Феди – вряд ли тот успеет все сделать до начала службы. И ей придется в одиночестве стоять рядом с семейством Григория. Она еще помнила ночной испуг и его тяжелое дыхание, словно у зверя в засаде.
– Наверное, можно сходить, – заключила она. – Как закончишь, приходи.
– Да, конечно, – с каким-то странным облегчением выдохнул Федя, поцеловал ее в щеку и выбежал из комнаты. Она слышала, как он скатился по лестнице, его торопливый неразборчивый бубнеж, низкий голос Григория, а затем хлопок входной двери. Заскрипели ворота снаружи, и Федя пропал.
Нина разгладила складки на ночнушке, выжидая. Но никто не пришел больше звать ее: через дверь, оставленную Федей открытой, она слышала, как звенят ложки о тарелки, как кто-то из детей балуется и получает выговор от матери, как смеется Григорий. Обычное воскресное утро обычной деревенской семьи. Нина сидела наверху, чувствуя себя лишней и ненужной, будто она подслушивала чужую жизнь. Солнце забралось в комнату, падая ей на лицо. Ребенок в животе толкнулся, желая ей доброго утра. Нина с редкой нежностью погладила себя по животу, и впервые ей в голову пришла мысль, что даже без Феди она не одна – с ней теперь всегда кто-то был, кто-то, с кем она еще не знакома, но кого уже должна любить: почему-то так принято, что незнакомец в животе всегда получал безусловную любовь.
Мгновение умиротворения разрушили шаги по лестнице, а затем в открытую дверь заглянуло мальчишеское лицо.
– Тетя, папа говорит, чтобы вы спускались скорее, а то завтрака не останется.
Он шмыгнул носом и тут же вытер его.
– Да, – рассеянно ответила Нина, – да, сейчас спущусь.
Мальчишка сбежал вниз – это был старший, Степа – а Нина наконец тяжело поднялась, переодеваясь из ночнушки в платье. Она расчесала волосы и пригладила брови, а затем взглянула на себя в блеклое отражение деревянного лакированного шкафа: какая-то груша, а не человек.
Она чинно спустилась по лестнице и зашла в столовую. Вся семья сидела вокруг длинного стола, а Григорий – на своем извечном месте во главе. В аккуратно застегнутой рубашке под самое горло, волосы завязаны в короткий хвостик. Он казался опрятным и будто другим. Катя тоже приоделась, и даже мальчики были причесаны и умыты.
Конец ознакомительного фрагмента.