Нина будто обожглась грубой силой его ладони и попыталась выдернуть локоть. Григорий тут же отпустил ее и с кривой ухмылкой махнул на комнату.
– Вот тут будете жить пока, – сказал он.
Комната была без изысков: простая железная кровать с мягким матрасом и пуховыми подушками, застеленная вязаным пледом. Две тумбочки, платяной шкаф и небольшое окно, выходившее на лес. В углу на стене – крест.
– Наша комната для гостей, – хмыкнул Григорий. – Тут никто не живет обычно, но здесь тепло. – Он похлопал по кирпичной трубе, что проходила в углу комнаты. – От печи поднимается, но дыма нет. Напротив в комнате – ребятишки, а мы с женой внизу спим. Мальчишки у меня сорванцы, но спят как убитые, мешать не будут. Отдыхайте пока.
С этими словами он вышел и закрыл дверь. Его тяжелые шаги загрохотали по лестнице, а затем все смолкло. Нина опустилась на кровать, и та прогнулась под ее весом почти до пола, заскрипев так, что в наступившей тишине ей резануло по ушам. Федя поставил сумки и присел рядом.
– Нин, – осторожно сказал он, и когда она подняла на него глаза, которыми буравила пол, то увидела, что он побледнел и кончик носа показался еще краснее. – Ты видела фотографии?
– Ага, – кивнула Нина, вспоминая отца Григория: такой же статный и мощный человек.
– Там на одной… как будто ритуал какой-то, кажется… – тихо сказал Федя, зачем-то понижая голос.
– Ритуал? – переспросила она.
– Ну, мне так показалось. Там много людей изображено, и все как будто молятся.
– Кому? – не поняла Нина.
– А посреди стоит тот тотем, что на площади. Или другой, но похожий, – пробормотал Федя, уже не уверенный в том, что видел.
– Ну и что, может, это с открытия фотография. Когда только установили его, – пожала плечами Нина.
– Может, – не стал спорить Федя. Но это было не похоже на церемонию открытия: скорее на жертвоприношение. С десяток людей стояли вокруг деревянного столба, а перед ним что-то лежало. Он не разглядел что, но не хотел пугать Нину. – Может, – повторил он, решив потом рассмотреть фотографию поподробнее.
Однако когда он спустился в туалет, та исчезла, будто ему привиделось. Федя надолго застыл перед местом, где она была, но теперь там красовался лишь цветной семейный портрет Григория, его жены и детей. Степан уклонялся от фотографа, норовя сорваться с рук матери.
– Чего застыл? – от размышлений его отвлек мужской голос. Облокотившись на перила, на него смотрел Григорий и ухмылялся.
– Хорошая у тебя семья, – сказал Федя, отводя глаза. – Я хотел спросить, где у вас туалет?
– Все по старинке: на улице, – махнул рукой Григорий. – Вечером мужики зайдут, выпьем, поиграем в карты, с нами посидишь?
Федя прикусил губу, обдумывая ответ. Он не умел играть в карты, да и пить тоже. Но отказаться казалось невежливым.
– Да, конечно.
Григорий шире улыбнулся, махнул рукой и пошел в гостиную.
Федя снова оглянулся на стену, но там все еще была фотография Григория с семейством, который даже с бумаги ухмылялся широко и насмешливо. Федя почему-то вспомнил его слова: «Я не люблю ложь» и поежился.
5 июля. Часть II
После легкого второго обеда, на котором Нина получше узнала Катю, она предложила помочь с ужином. Однако женщина отказалась, сказав, что в ее положении стоит больше отдыхать – да и городские не управятся с ее деревенской кухней. Нина осмотрела вполне современный кухонный гарнитур, жужжащий холодильник и плиту и промолчала. Раз ее помощь не требовалась, Нина решила побыть гостьей.
Сидеть в доме и смотреть телевизор ей не хотелось, но и во дворе спокойствия не было: мальчишки носились туда-сюда, Катя постоянно выходила на них прикрикнуть, а пес при этом истошно лаял. Когда сыновьям разрешили выйти на улицу и они сбежали, забрав с собой пса, наступило подобие тишины, но и тогда Нине было неуютно сидеть на завалинке.
Все потому, что Григорий зачем-то взялся учить Федю колоть дрова. И Нина все время отвлекалась от своей книги. Раскрыв ее, Нина бездумно смотрела в строки и не могла разглядеть ни буквы, потому что поверх книги маячили два человека. С топором в руках мужчины выглядели совершенно по-разному, и этот контраст поражал Нину настолько, что она забывала, зачем же пришла сюда.
Федя, в этой его рубашке с закатанными рукавами, с топором смотрелся смешно. Деревянное топорище выглядело толще его рук, а лезвие блестело ярче очков. Он держал топор опасливо, кончиками пальцев, не до конца сжимая рукоять и отставляя ноги назад, словно боялся случайно уронить его себе на ступню. Замахивался он тоже боязливо, не до конца, и удар получался слабым, входя в полено лишь на самый краешек. Федя сразу потел, вытирал лоб рукой и вздыхал, снова с трудом поднимая топор.
Григорий с топором смотрелся так, будто тот – продолжение его мощных рук. Сняв рубашку, он обнажил волосатую грудь и спину и замахивался размашисто, смело, так что Нина сама опасалась, что лезвие сорвется и полетит в нее. В его руках железо блестело ярко, с каждой вспышкой света вонзаясь в деревянную мякоть по самую бородку. Нина прислушивалась и даже будто улавливала свист воздуха.
Словно почувствовав ее взгляд, Григорий обернулся, и крестик на его груди, намертво сплетенный с подвеской, перепрыгнул на спину. Темная кожа блестела на солнце от пота, а спортивные штаны свободно висели на бедрах.