Остаток обеда прошел в тишине, напряженной и вязкой. Затем Нина собрала пару сумок, и Федя запер дом.
– Ты знаешь, где он живет? – спросила Нина.
– Да, с утра видел, – ответил Федя, проверяя крепость замка. Он похлопал по дереву и подхватил сумки. – Тут недалеко, мы и правда соседи.
Они побрели вниз, и Нина вдруг пожалела, что они покидают этот маленький неуютный домик – словно он стал ее убежищем, и теперь придется снова привыкать к другому месту. Она и не заметила, как за пару дней привязалась к метеостанции и как безопасно здесь себя чувствовала.
Федя тащил сумки, не оглядываясь. Если он и был недоволен ее решением, то никак этого не показывал. Он вообще старался ее не раздражать. Это был какой-то негласный договор между ними: чем тише Федя, тем спокойнее Нина.
Нина не ожидала, что муж остановится перед первым же двором на дороге. Ее внимание тоже привлекла резьба, и когда они подошли к воротам, она неосознанно провела пальцами по деревянной шерсти медведя и маленькой фигурке женщины.
После первого же стука дверь открылась, и показалась голова Григория. Он скользнул взглядом по Феде, по Нине и задержался на ее пальцах. Нина поджала их, убирая руку вниз.
– Подарок жене, – зачем-то сказал Григорий.
Нина тоже зачем-то кивнула, пространно думая о том, какой смысл в этой резьбе – и есть ли он, или этот мужчина просто идолопоклонник.
Григорий распахнул дверь пошире, пропуская их внутрь: между забором и большим домом в два этажа был обширный двор, стоял синий «жигуль» под навесом из лоз, оплетавших плетень, чуть сбоку огород с буйной зеленью, несколько плодовых деревьев. Под деревьями играли двое мальчишек лет десяти: они копали ямку и заливали ее водой из ржавой бочки для сбора дождевой воды, что прислонилась к стене дома. Под козырьком крыши была натянута проволока, на которой висели два зайца. Дом был выкрашен известью в белый, с небольшими окошками и занавесками в цветочек. Еще на территории стояли теплица, дровник, сарай и баня – Нина узнала ее по изогнутой тонкой трубе. Сарай стоял нараспашку, открывая темные внутренности: какие-то инструменты на стенах, деревянный стол, коряги на полу и стеллаж с кучей мелочовки.
– У нас тут небогато, но как есть, – сказал Григорий, махнув рукой на двор, хотя в его голосе не слышалось никакой ложной скромности. – Катька! – громогласно крикнул он, и на крыльце тут же показалась женщина – та самая круглая и румяная.
Она была в длинном платье и фартуке, о который вытерла руки в муке, и спросила:
– Чего?
– Гости пожаловали, – Григорий запер дверь и махнул на Нину с Федей, которые неловко замерли во дворе.
– И чего я сделаю? У меня тесто убегает! – жена Григория тут же исчезла в глубине дома. – Щас! – донеслось оттуда.
Григорий посмотрел на пустой проем и криво усмехнулся.
– Вы не подумайте, Катька у меня послушная. Это она для вас пироги стряпает. Мишка, Степка, а ну положь! – крикнул он, вновь заставив Нину вздрогнуть. Мальчишки бросили лейку и припустили за дом. – Сыновья мои, – пояснил Григорий. – Младший – Мишка, Степке уже десять, а мозгов ни хрена.
Федя тихонько хмыкнул и посмотрел на живот Нины. Та прикрыла его руками, застыв на месте.
– Ну не стойте, проходите в дом. Сейчас покажу, где мы вас положим.
Федя шагнул первым, стаскивая на пороге обувь и заходя в дом. К его удивлению, здесь было чисто и очень светло: сквозь окна просачивался солнечный свет, заливая большую комнату с печью, длинным столом с рядом стульев, сервант с разным стеклом, но не это привлекло его внимание, а красный угол у левой стены. Он слышал о таких и даже читал в журналах, но никогда не видел вживую: центральную позицию занимала икона Иисуса, слева Богоматерь, а справа какой-то не известный ему святой. А на нижней полочке стояли замысловатые деревянные фигурки. Федя шагнул вперед, силясь их рассмотреть, и с удивлением понял, что это все медведи в разных позах. Посреди стояла фигурка медведя на задних лапах, открывшего пасть в беззвучном реве.
Нина тоже посмотрела на угол, и ее глаза, гораздо более зоркие, чем Федины, сразу увидели медведя: центральная фигурка потемнела и рассохлась от старости, а по верху шла трещина. Ей явно было много лет. Ей вдруг вспомнились слова попадьи: «Гришка еще мальчишкой с отцом ходил в лес, а потом как перемкнуло, и с тех пор вот». Теперь она видела это «вот». Вряд ли порядочные христиане ставили в святой уголок идолов. Мысль о том, что Григорий вызывает гнев у местной церкви и лично у попадьи, развеселила ее.
– Проходите, чего встали, – Григорий проводил их в боковую комнату, откуда выходила лестница наверх.
Нина тяжело поднялась, рассматривая фотографии на стене: старые, черно-белые – какие-то взрослые, какие-то дети, старики. Один был очень похож на Григория: такой же черноволосый и косматый, он обнимал за плечо мальчишку, на вид не отличимого от Степана, сына охотника. За спиной у мужчины висело старомодное ружье – и Нина тут же узнала его.
– Батя мой, – сказал Григорий, заметив ее взгляд. Нина с удивлением поняла, что он поднимается следом, а Федя идет позади. Он стоял чуть ниже ее на ступенях, но все равно заполнял собой пространство, и в такой близости Нина ощутила от него запах пота и мускуса. – Он меня охоте и научил. Жаль, недолго прожил.
– А как он умер? – спросила Нина, прежде чем успела себя остановить.
– Не послушал совета и беду на себя навлек, – странно ответил Григорий. Увидев недоуменный взгляд Нины, он коротко хохотнул и сказал: – Зверь загрыз.
– А… жаль, – Нина не пояснила, чего ей жаль, да и вовсе прикусила язык, почувствовав, что ее слова глупые.
Она покосилась на Федю, который рассматривал другую фотографию – ниже на несколько ступенек, и его лицо все вытягивалось.
Она продолжила подъем и остановилась на пару мгновений наверху, чтобы отдышаться. Живот будто тянул ее вниз, не позволяя так высоко подниматься от земли. Григорий придержал ее за локоть и повел влево.
– Сюда.