Нина равнодушно кивнула, поглаживая живот. Этот живот всегда притягивал его взгляд, как только начал расти, а теперь Федя и вовсе не мог отвести от него глаз. Он знал, что жене это не нравится, но ничего не мог с собой поделать. Там росла маленькая жизнь – его кровь.
Они позавтракали бутербродами, а затем Федя ушел снимать показания приборов. Нина смотрела в мертвый экран телевизора, слыша, как тихонько шелестят занавески на открытых окнах. Это напоминало шипение белого шума, и она медленно погружалась в транс. С тех пор как они приехали сюда, она все время как будто находилась в дреме – непрекращающемся тягучем и очень скучном сне, из которого она не могла вырваться: то ли кошмар, то ли просто видение.
Федя между тем сходил к Ивану Борисовичу и узнал про электричество. Новостей не было, как и вчера, о чем безмятежно сообщил ему староста. Федя спросил, не могут ли они сегодня воспользоваться предложением пожить у соседей, ведь просить снова разжечь печь не очень удобно. Он извинялся и юлил, на что Иван Борисович хмыкнул и сказал, что спросит.
У деревенских все было слишком просто: надо – попроси, хочешь есть – поешь. Федя так жить не привык. В городе жизнь казалась в разы сложнее, извилистее, тернистее, каждое слово приходилось выгрызать зубами, каждую просьбу обмывать слезами и потом. Он в растерянности поплелся домой.
Пес, с которым он завел знакомство в первый день, лежал на том же месте, лениво вытянув лапы. За ним возвышались высокие деревянные ворота с резьбой – грубоватые узоры проступали на поверхности, переплетаясь в причудливую картину. Федя остановился и прищурился. Издалека это казалось нагромождением каких-то фигур, но когда он шагнул ближе, увидел, что там изображена берлога медведя: зверь свернулся вокруг крохотной человеческой фигурки, а за ними схематично была вырезана круглая нора и лес. Резьба была не очень красивой, но сюжет показался Феде странным. Фигурка с длинными волосами была похожа на женщину.
Пес вдруг залаял, и Федя вздрогнул. В воротах открылась небольшая дверь, и вышел человек, который рявкнул:
– Шиш!
Пес заскулил и снова опустился на землю, прижимаясь животом к траве. Он вывалил язык и тяжело задышал, а потом тихо тявкнул.
– О, сосед, – человек заметил Федю и ухмыльнулся. Широкая улыбка пропала в бороде, а Иисус на груди сверкнул серебром в свете солнца.
– Доброе утро, Григорий, – сдержанно сказал Федя, протягивая руку для рукопожатия.
Мужчина опустил глаза и хмыкнул. Затем, когда Федя уже собирался неловко убрать руку, он крепко сжал ее и тряхнул.
– Можно просто Гриша, меня все так зовут, – сказал он. Его черные глаза прищурились. – Ты чего здесь ошиваешься? – Его слова были грубыми, но в голосе сквозил смех, будто он спрашивал шкодливого мальчишку.
Федя смутился.
– Остановился посмотреть на резьбу. Это вы… ты сделал? – Феде никогда не давались переходы на «ты», и всегда казалось, что это слишком неловко. Григорий же, однако, чувствовал себя полностью в своей тарелке.
– Ага, моя работа, – он погладил ворота и повернулся к Феде. – Понравилось?
Федя открыл рот, придумывая что-то вежливое, нейтральное, но Григорий уже рассмеялся.
– Лучше не ври, – сказал он, и черные глаза впились в Федю. – Я это не люблю.
Он был на голову выше Феди, большой и черноволосый, будто медведь, потерявший шкуру. Федя натянуто улыбнулся, чувствуя мерзкий животный страх где-то глубоко внутри: словно он травоядное, а этот человек – хищник. Наверное, так оно и выглядело, вдруг подумал он.
– Стела на площади лучше выглядит, – наконец подобрал слова Федя.
Улыбка Григория стала шире и ярче, как если бы Федя удачно пошутил.
– Моя лучшая работа, – гордо сказал он и коснулся подвески на груди. – Ну что, сосед, тепло было вчера? – С этими словами Григорий захлопнул дверь и поправил на плече ружье.
Федя только сейчас его заметил. Длинное, черное дуло смотрело в небо, стремясь продырявить солнце. Сам Григорий был одет в кожаную куртку и длинные плотные штаны, на поясе у него был толстый ремень с разными приспособлениями: Федя узнал маленький капкан, веревку, нож, а еще на бедре висел изогнутый паранг [4]. Он был таким темным, что вытягивал свет из летнего утра.
– Тепло, – осторожно покосился на ружье Федя. – А вы… ты куда так рано?
– На охоту. Этим и кормлюсь, – сказал Григорий и встряхнул пустой мешок.
Федя вспомнил, как Иван Борисович рассказывал, что отец Гриши был охотником и передал ему свое ремесло.
– И что стреляешь? – спросил он, когда Григорий зашагал по дороге как раз ему по пути.
– Всякую птицу маленько, иногда кабана, иногда зайца. У леса нельзя много забирать, иначе быть беде, – многозначительно сказал Григорий. – Я продаю в городе или сами едим. Зверь – он уважения требует. Зверю сложнее живется, чем человеку.
Федя никогда об этом не думал. Ему казалось, что человеческая жизнь в разы сложнее, чем жизнь какого-нибудь зайца или утки. Но он не стал спорить – с Григорием спорить как-то не хотелось.
Они молча дошли до развилки, откуда поднималась дорога на холм к метеостанции. Федя повернулся, чтобы попрощаться, но Григорий пошел в гору за ним.
– В лес заходить удобнее всего от вас, – пояснил тот в ответ на озадаченный взгляд Феди. – Неужто проводить нельзя? – хохотнул мужчина, и Федя отвел глаза.
[4] Паранг – длинный нож, похожий на мачете или тесак, в основном используется на территории Малайского архипелага.