– Лех, за языком-то следи, – вдруг прервал его Григорий, и над столом опустилась тишина.
Федя различил привкус угрозы, который опустился ему на язык и забрался в ноздри. С лица Григория пропала вечная ухмылка, и без нее он выглядел даже пугающе, словно темное пятно в яркой комнате.
– Да-да, – наконец отозвался Леха и поднял руку. – Все, как ты и говорил. Выпьем!
Мрачная атмосфера развалилась так же быстро, как и появилась, когда Григорий улыбнулся.
– Отчего ж не выпить за такое дело? – Он поднял стопку и отсалютовал тому концу стола.
– А зачем столб? – осторожно задал Федя давно назревающий у него вопрос.
– Чтобы удача была, – на этот раз ему ответил Саша. – Пока стоит столб, медведь нашу деревню хранит, и никакие беды нам не страшны. Да и детки родятся.
– И вы… в это верите? – недоверчиво, но очень тихо спросил Федя.
Он почему-то не хотел, чтобы его вопрос услышал Григорий. Уж тот-то явно верил. Ведь это он руководил этим языческим культом в деревне – Федя уже это понял.
– Верим, – твердо сказал Саша, поигрывая стопкой в руках. – До него постоянно мерли люди на охоте – у нас тут зимы суровые, без дичи иной раз не прокормиться. Да леса здесь опасные: и волки, и медведи, и кабаны. А как Гришка столб поставил, так все как рукой сняло: ни один охотник с тех пор не поранился. К тому же деревня у нас маленькая, мало родится детей, и до того, как Гришка все это начал, лет пять ни у кого не рождались. А со столбом жинка моя понесла сразу. Все это медведь нас охраняет.
– Я слышал, что… основателя вашего поселка как-то спас медведь, это правда?
Феде об этом рассказала Нина и еще посмеялась, какая глупость. Но глядя на серьезных мужчин вокруг, Федя не мог представить, что те могут верить в какую-то чушь. Должно быть обоснование для всего. Все-таки на дворе не Средневековье, и суеверия уходили в прошлое.
– Это мой прадед был, – вдруг сказал Григорий. Федя повернулся к нему. – Его чуть волки не загрызли зимой, но потревожили медведя в спячке, и тот отпугнул их. Прадед еле живым остался, правда, ногу пришлось ампутировать.
– А в войну, когда в эти места заводы переносили, здесь госпиталь стоял. Воздух хороший у нас, кедровый, полезно для выздоровления, – подхватил Саша. – И благодаря нашему хранителю ни один пациент здесь не умер. Заколдованные здесь места, – он мечтательно вздохнул и выпил самогона.
Федя ничего не ответил. Многие жители глухих деревень верят, что их места волшебные и им помогают духи животных. Особенно так глубоко в лесах, куда еще не добрался прогресс. Но он никогда не думал, что встретит подобный культ так близко к «цивилизации». Всего в часе езды отсюда стоял поселок с железнодорожной станцией, супермаркетами и школой, а здесь люди верили, что медведь хранит их от всех бед.
– Не веришь? – вдруг прищурился Григорий.
– Нет, не то чтобы… – Федя замялся, не зная, как выразить свои мысли и не обидеть хозяина дома, где он гостил. – Просто в это тяжело поверить, – наконец честно сказал он.
– Не говори так, – резко оборвал его Саша, глядя узкими пьяными глазами. – Не говори так про хранителя. Тот, что до тебя, тоже языком молол…
– Саш, кто тут мелет языком? – приподнял брови Григорий.
– Молчу-молчу, – усатый ударил себя по губам и демонстративно поднял бутылку, чтобы налить хозяину дома.
Федя вдруг почувствовал, что время и вправду откатывается здесь назад: что Григорий – это барин, сидящий в окружении прихвостней, который держит в страхе все село, а он – проезжий путник, который оказался в сказочной избушке.
Григорий потрепал его по плечу и поднялся, развеивая эту странную иллюзию. Федя понял, что самогон дал ему в голову.
– Покурим, – бросил мужчина, проходя мимо. – И в карты поиграем.
Остальные, услышав эти слова, тоже поднялись, как один, будто это был какой-то секретный код. Федя помедлил и вскоре остался за столом один. Без шумной толпы комната опустела, и тени сгустились, а лампы стали гореть ярче – и свеча у иконы Иисуса, который подмигивал ему из красного угла.
Нина скучала в комнате. Снизу сквозь пол она слышала ровный гул голосов, похожий на жужжание улья – только человеческого. Изредка в нем слышались всплески смеха, будто вздымались волны, а потом море снова успокаивалось и ровно шумело прямо под ней. Нине начало казаться, что она плывет по волнам, и даже прогибающийся матрас напоминал ей лодку, на дне которой она лежала. Дрема охватывала ее, сковывала тело, и гул отступал, за окошком смеркалось, и тьма заползала в комнату, даря свой мрачный уют. Нина не включала свет, и потому к тому моменту, когда она поняла, что снизу все утихло, стало совсем темно.
Затем дверь тихонько отворилась, и послышались шаркающие шаги. Федя. Она могла бы узнать его даже с закрытыми глазами. Он шагал осторожно, но пьяно, покачиваясь и держась за предметы вокруг. С оглушительным звоном он уронил что-то на пол и замер, глядя на нее сквозь тьму, будто испуганная мышь.
Нина не пошевелилась, продолжая притворяться спящей. Федя тихо выругался под нос – так нехарактерно для него, будто один вечер в компании грубых мужиков стесал с него интеллигентскую городскую кожу, – а затем пробрался ко второй половине кровати, и Нина почувствовала, как матрас прогнулся еще сильнее.
Скрип заставил его снова замереть в страхе разбудить ее. Он аккуратно улегся, забираясь под одеяло и прижимаясь к ее спине. Нина почувствовала, как пьяное дыхание согрело ее шею.
– Нин, спишь? – шепотом спросил Федя, но она не двинулась.
Его рука пошарила по одеялу, рассеянно поглаживая ее большой живот.