Григорий его обезоруживал тем, как разговаривал, как насмешничал, как подмигивал, словно у них есть какая-то общая тайна. Но сколько Федя ни старался, он не мог понять этой фамильярности, будто вросшей в кости другого мужчины, а его разъедавшей как кислота.
Они добрели до вершины и первое, что увидели – Нину, которая стояла посреди поля, глядя на далекие сосны. На ней было белое платье в горошек, щекотавшее щиколотки и топорщащееся на большом животе, когда она выпрямилась с цветами в руках. Она подняла руку к глазам и посмотрела в их сторону.
Григорий цокнул языком. Федя почувствовал, как внутри что-то сжалось, и уже его собственный язык споткнулся о зубы, пытаясь сказать что-то резкое, агрессивное, но он проглотил эти слова, хороня их в животе, и опустил голову. В конце концов, Григорий ничего не сказал… и не сделал. Нельзя запретить людям цокать. А Нина – его Нина, – увидев их, рассеянно улыбнулась и махнула рукой.
Григорий широким шагом направился к ней, и Федя испугался: будто смерч надвигался на его жену и мог унести ее прочь вместе с цветами, ситцевым платьем и букетом полевых цветов.
– Утречка, – сказал Григорий, останавливаясь на узкой тропе перед Ниной.
Федя замер позади, потому что ступать в высокую траву он не хотел, и получилось, что вместо треугольника у них вышла кривая: Нина – Григорий – он.
– Доброе утро, – рассеянно отозвалась Нина.
Она видела, как взгляд Григория обвел ее выпуклую фигуру, задерживаясь на выпирающем пупке, а затем перешел к далеким кронам деревьев. Пауза затягивалась, заполняясь лишь шелестом травы на ветру и кузнечиками. Нине внезапно стало неловко от острой линии носа Григория и черноты его бороды.
Федя выглянул из-за плеча мужчины и сказал:
– Новостей про электричество нет.
Нина посмотрела на его смешную маленькую голову и почувствовала странное облегчение, что она здесь не одна с этим незваным гостем.
– И что нам делать? – неловкость превратилась в легкое недовольство Григорием, застывшим посреди тропы, и то обрушилось на Федю.
Тот почесал нос и шагнул в сторону, погружаясь по колено в траву и чувствуя, как она щекочет икры. Зато так он видел Нину целиком.
– Можете к нам, – сказал Григорий, опуская глаза на Нину. – Как я и предлагал вчера. У нас дом большой, никого не стесните. Городские – ленивые, еще несколько дней не починят. А вы даже печь разжечь не можете, – в его голосе мелькнула усмешка, и он покосился на Федю.
– Спасибо за предложение, – вежливо отозвался тот.
Григорий обнажил острые белые зубы и хохотнул.
– Снова это твое «спасибо за предложение». Других слов не знаешь?
– Федь, думаю, нам стоит воспользоваться этим предложением, – вдруг сказала Нина, переводя взгляд с мужа на Григория.
Она отмечала и разницу в росте, и в силе, и черное дуло ружья за спиной. От Григория разило какой-то звериной яростью, даже когда он улыбался. Ни доброты, ни мягкости.
Нина почувствовала, как по рукам побежали мурашки, когда Григорий уставился на нее в упор.
– Тогда я, как вернусь, зайду к вам. Днем-то посидите без электричества, справитесь? – совсем не тонкая насмешка заставила Нину поморщиться.
– Во сколько? – деловито спросила она, скрещивая руки на груди. Цветы ударили по коже, оставляя желтые пятнышки.
Григорий поднял глаза к небу, словно высчитывая время. Он приоткрыл рот и снова посмотрел на Нину. Ей показалось, что ее вызволили из сети и тут же опять закинули туда обратно.
– В три часа, – лаконично сказал Григорий. – Много вещей не тащите, так, самое необходимое. У нас все есть.
Затем он протиснулся мимо Нины, намеренно – или случайно – задевая ее плечом, и пошел в лес. Против воли она обернулась, глядя, как черная фигура сливается с тенью на краю опушки.
– Нин, ты цветы собрала? – вырвал ее из оцепенения голос Феди – какой-то жалобный, тонкий, будто не мужской.
– А? – она обернулась, глядя на него. Он стоял у края тропинки, сойдя с нее, как будто это он незваный гость. – Да, цветы. Скучно дома было, решила насобирать.
– Очень красиво, – похвалил ее Федя и провел по коже, стряхивая пыльцу.
Нина почему-то поежилась.
Нина ни за что бы не призналась себе, что ждет трех часов дня. Это казалось абсурдным, особенно когда она поглядывала из окна на Федю в окружении его вечных приборов.