Даже загар не скрывал бледность Роджера. Подвал освещали всего лишь два подсвечника, на три свечи каждый, стоявшие на разных концах длинного стола; углы комнат тонули в тени, а черные фигуры в колпаках, сидевшие перед ним, ничем не напоминали нормальные человеческие существа. Они сидели совершенно неподвижно, сложив перед собой на столе руки в черных перчатках. Только глаза в прорезях колпаков показывали, что они – живые и следят за ним с холодным, бесстрастным любопытством.
В такой обстановке было трудновато поверить, что их глава просто пугает его; но Роджер попытался уверить себя, что так оно и есть, вспомнив, что, сколь бы ужасна ни была судьба жертв инквизиции в прошлом, они, насколько ему было известно, никогда не прибегали к тайным убийствам. Все же он вдруг обнаружил, что во рту у него пересохло, и вынужден был облизнуть губы, прежде чем проговорил немного хрипло:
– Я повторяю, синьор, вы ошибаетесь на мой счет. Я не везу никакого письма от королевы Франции и ничего не знаю ни о чем подобном.
– Но ведь вы – шевалье де Брюк, разве не так?
Решив, что, раз они уже знают, кто он, рискованно будет не признать этого, Роджер ответил:
– Это верно, и я недавно прибыл из Франции. Но единственная цель моего приезда – увидеть красоты вашего города и собранные здесь сокровища искусства.
– Сударь, не стоит шутить с нами. Во время вашего сегодняшнего ареста вы направлялись на аудиенцию к монсиньору Сципионе Риччи, а целью этой аудиенции являлось вручение ему того самого письма. Вы не можете отрицать это.
– Но я отрицаю! – ответил Роджер, не совсем греша против истины: он не собирался отдавать письма никому, кроме великого герцога, а с министром стремился увидеться только потому, что тот скорее любого другого мог обеспечить ему прием у суверена.
– Тогда что же вы делали в полночный час на улицах Флоренции?
Роджер пожал плечами, стараясь показаться смущенным.
– Я молод и питаю естественную для своего возраста наклонность к галантным приключениям. Поскольку в вашем городе у меня нет ни одной знакомой дамы, я решил пройтись по улицам в надежде, что такой восхитительной летней ночью, возможно, какая-нибудь прекрасная леди у окна или на балконе сжалится над моим одиночеством.
Это была хорошая ложь, очень похожая на правду, но девять пар глаз по-прежнему взирали на него с холодным подозрением.
– Полученные нами сведения не позволяют верить вам. Мне не хотелось бы подвергать вас унизительному обыску, но мы твердо намерены получить то письмо. В последний раз призываю вас: отдайте мне его.
– Обыскивайте меня, если угодно, синьор. – Роджер развел руки в стороны жестом, который усвоил во Франции в ранней молодости. – Но вы не найдете письма, которое ищете, потому что у меня его нет.
Главный инквизитор что-то сказал по-итальянски фигурам в клобуках, сидевшим с краю по обеим сторонам стола. Они послушно поднялись, приблизились к Роджеру и несколько минут обыскивали его самым тщательным образом. Он не сопротивлялся и послушно поднимал руки, зная, что их усилия будут тщетны.
Когда они вернулись к столу с пустыми руками, он почувствовал себя увереннее. Теперь, когда выяснилось, что их сведения неверны, они, как он надеялся, поймут, что он не тот, кто им нужен, и освободят его.
Но его надеждам не суждено было сбыться. Глава незнакомцев взял в руки серебряный колокольчик, стоявший перед ним на столе, и позвонил. Дверь отворилась, и вошел один из молодцов в кожаной куртке. Прозвучало приказание, и дверь снова закрылась. Несколько минут Роджер стоял в полной тишине перед зловещими черными фигурами. Он с тревогой пытался угадать, что предвещает загадочное распоряжение. Отпустят они его или же, сочтя необходимым обезопасить себя на случай, если он и впрямь вздумает жаловаться властям, примут меры к тому, чтобы навсегда лишить его такой возможности? По спине невольно пробежал холодок.
Дверь опять открылась, и в комнате появилось новое действующее лицо. Этот человек был одет в долгополый камзол ярко-голубого атласа. Он был без маски и, поклонившись с порога, пошел вперед, держа под мышкой треуголку. Не успел незнакомец выйти из тени настолько, чтобы можно было отчетливо различить черты его лица, как Роджер узнал его. Это был де Рубек.
В одно мгновение Роджеру все стало ясно. Поняв, что усиленный эскорт Изабеллы ему не по зубам, де Рубек не вышел из игры и не вернулся в Париж, как они ожидали. Вместо этого он, видимо, отправился по суше через Шамбери, Турин и Милан во Флоренцию, чтобы там дожидаться их приезда. И только здесь, когда они решили, что им уже нечего опасаться, он предпринял еще одну попытку завладеть письмом королевы, прежде чем оно будет передано ее брату. Одного Роджер не мог понять, каким образом мошенник сумел уговорить святую инквизицию таскать для него каштаны из огня.
Сделав еще несколько шагов, де Рубек вновь поклонился зловещему трибуналу, а затем, насмешливо улыбаясь, – Роджеру.
Едва сдерживая ярость, Роджер не только не отвечал на поклон, но смотрел на шевалье в упор с холодным безразличием, будто никогда прежде в глаза его не видел.
Незнакомец в колпаке, восседавший в центре, обратился к де Рубеку:
– Пленник признал, что он – господин шевалье де Брюк, но он утверждает, что ему ничего не известно о письме. Вы вполне уверены, что не ошиблись и это – тот человек, которого вы велели нам арестовать?
– Это он, монсиньор. Я слишком хорошо его знаю, чтобы ошибиться.
– Его обыскали, и письма при нем нет.
Де Рубек подозрительно глянул на Роджера.
– Возможно, монсиньор, он и не собирался передать его именно сегодня.
– Нам сообщили, что он приглашен к монсиньору Риччи к половине двенадцатого ночи. Эти сведения поступили из абсолютно надежного источника.
– И все же, монсиньор, – почтительно возразил де Рубек, – возможно, он намеревался вручить письмо лишь в собственные руки его высочества. Если письма при нем не нашли, значит, он, должно быть, оставил его в гостинице, у сеньориты д’Аранда.
– Сеньорита д’Аранда! – воскликнул один из незнакомцев, сидевший за несколько человек слева от главы. Затем он спросил на скверном французском языке: – Я верно слышал? Если так, при чем она здесь?