У Бланш тот же диапазон голоса, что у Колетт, та же манера произносить слова. Можно подумать, что они всегда жили вместе. Я пытаюсь представить себе ее лицо.
У нее срывается голос.
Я выключаю воспроизведение. «Котеночек». Бланш назвала тетю «мой котеночек».
В дверь стучат. Проклятье! Я забыла закрыться на ключ. Я никого не жду и ни с кем не хочу говорить. Я не двигаюсь. Сижу, съежившись, в полумраке комнаты.
– Аньес!
Я сразу узнаю голос Льеса.
– Ты там?
Это Натали Гранжан.
Не шевелиться. Телефон вздрагивает – это Льес, и я не отвечаю. Приходит сообщение от Натали: «Я не нашла уведомления о смерти твоей тети».
Вскакиваю и бросаюсь к двери, боясь, что они уже ушли. Нет. Подпрыгивают от неожиданности на пороге.
– Ты как? – спрашивает Льес.
– Нормально.
– Спала?
– Нет, задумалась. Слушала записи.
Льес и Натали входят.
– Здесь нашли Колетт? – спрашивает Льес.
– Она жила в этом доме.
– Ну дела… – присвистывает он.
– Ты долго тут пробудешь? – с ужасом в голосе интересуется Натали. – Меня от этого места дрожь пробирает.
– Я приехала на двадцать дней.
Натали вглядывается в мое лицо и мягко просит:
– Поживи у меня.
– Не переживай, я справлюсь. Если станет невмоготу, перееду в «Монж».
Льес пялится на матрас на полу в центре гостиной, на груду кассет и магнитофон.
– У нас был такой в детстве.
– Это он и есть. Тетя его сберегла.
– Потом у тебя появилась камера, и ты все время нас снимала. Пленки остались?
– Думаю, их украли. Вместе с кассетами. Я слишком поздно спохватилась. А может, все потерялось при переезде. Который час?
– 18:20, – отвечает Натали.
– У меня есть абрикосовый сок и всякие-разные чипсы-орешки. Соблазнитесь? Устроимся на кухне вокруг стола, разольем сок в стаканы из-под горчицы, «закуску» высыпем в салатник.