– Да.
– Ты утверждаешь, что тетя, самая молчаливая женщина из всех, с кем я общалась в жизни, записала… сколько минут, Корнелия?
– Двенадцать тысяч.
– Двенадцать тысяч минут на пленке?
– Да. Даже чуть больше.
– Больше?
– Да.
– Зачем ей это понадобилось?
– Пленки предназначались тебе.
– …
– Она так говорила.
Луи повторяет, заливаясь слезами:
– Прости меня, прости, прости…
Я вдруг вспоминаю свою учительницу французского в первом классе, мадам Пти. Как-то раз она сказала опоздавшей ученице: «Ну раз ты извинилась, мне больше нечего сказать».
При чем тут моя учительница?! Какое отношение она имеет к пугающей ситуации, в которой я оказалась?
– Я забрал кассеты прошлым утром… – Луи сморкается в платок. – Не хотел, чтобы полицейские наложили на них лапу.
– Что ты несешь, Луи?!
Он опускает голову.
– Почему ты не сказал, что она жива? Почему?! Зачем было убеждать меня в ее смерти?! Три года вранья! Три года молчания!
– Я только выполнял ее волю.
– Какую, к чертям, волю?
– Навести Жака Пьери.
– Доктора Пьери?
– Да. Это он подписал свидетельство о смерти.
19
28 октября 2010
Я уже три дня в Париже. Три дня чемодан Колетт стоит на страже в ногах моей кровати. Я так его и не открыла. Боюсь. Он как ящик Пандоры. Гигантский. Умопомрачительный. Наследство Колетт. Мне.
Ана отправляется на три недели на Маврикий с отцом и «той, другой». Она будет отсутствовать невыносимо долго, и я решила вернуться в Гёньон. В детство – послушать записи. Мне необходимо сделать это именно там, где я жила рядом с тетей.
Двенадцать тысяч минут – это восемь дней прослушивания. Тысяча четыреста сорок минут в сутки, как подсчитала Корнелия. Около восьми дней и восьми ночей. Не знаю, Корнелия, не знаю, я никогда не умела считать.
Звонил жандарм Сирил Рампен, сообщил, что мне разрешен доступ в дом на улице Фреден. Обоснуюсь там, а если станет страшно, позову к себе Льеса. Колетт Септамбр скончалась от остановки сердца во сне. Твое сердце остановилось, тетя Колетт. Почему? О чем или о ком ты смотрела сон?