Василий Лановой. Самый обворожительный офицер: читать начало книги онлайн

Репетиции уже подходили к концу. Вроде бы все в эпизоде уже было сделано, выстроено по линии взаимоотношения героев, психологически все выверено, но чего-то не хватало. Не было впечатления законченности, готовности работы. Сколько мы ни бились, не могли заключить все это в какую-то яркую художественную форму спектакля, не могли найти мизансцену центральной сцены – встречи Дидье и Марион. Цецилия Львовна нервничала. Актеры все вроде бы делали верно, внутренне готовы выплеснуть все, что у них накоплено в процессе репетиции, а как это сделать, чтобы это было сильно, ярко, образно?

Зная за собой такую слабость по части формы, Цецилия Львовна пригласила на одну из репетиций Владимира Ивановича Москвина. Он не торопясь вошел в репетиционный зал, закрыл за собой дверь, медленно опустился вниз, на пол, и в таком положении остался сидеть – это была его любимая поза. Сказал: «Начинайте», – и так неподвижно, молча, не выражая никаких эмоций, просидел до конца отрывка. А когда мы закончили, так же медленно поднялся, взял лежавший в стороне ящик и поставил его в центре сцены. Затем посадил на него спиной к зрителям меня, широко расставил мне ноги. Заставил упереться ладонями в колени. Из зала, таким образом, была видна застывшая в крайнем напряжении мужская фигура, скованная какой-то неведомой силой. А смысл сцены заключался в следующем. Дидье приговорен к смертной казни. Перед казнью с ним встречается Марион. Но чтобы пройти к нему и затем предложить ему освобождение, как было задумано, женщина должна была пойти на унижение, поступиться честью. Дидье сразу же понял, каким образом ей удалось к нему проникнуть, отворачивается от нее и в таком состоянии, не шелохнувшись, не повернув к ней лица, проводит почти всю сцену. Марион же, чувствуя свою вину перед ним, ходит вокруг него, ища пощады, снисхождения.

По окончании отрывка радостная Цецилия Львовна подбежала к Владимиру Ивановичу, обняла его, расцеловала со словами: «Я же знала, я чувствовала, что здесь не хватает всего чуть-чуть – и они полетят».

Эта необыкновенная актриса всегда старалась, чтобы мы полетели».

Да, в Мансуровой необычным было все: поведение, взгляды, суждения. Возможно, именно поэтому в нее влюбился Николай Петрович Шереметев, прямой представитель знаменитого графского рода. Из-за пылкой страсти к актрисе он пошел на разрыв с многочисленной родней, остался в большевистской России и добился-таки ее руки. Служил скрипачом и концертмейстером в Театре имени Вахтангова, сочинял музыку к спектаклям. Несколько раз Николая Петровича арестовывали, но разбирались и отпускали. Его любили дети и взрослые.

Писательница А. В. Масс, соседка по дому, вспоминала:

«Мы, дети, его просто обожали. Когда дядя Коля выходил из подъезда с двумя своими рыжими веселыми сеттерами, мы сбегались к нему со всех концов двора. На наших глазах его большой палец отделялся от руки, описывал круг в воздухе, а потом снова прирастал. Проглоченный шарик каким-то чудом оказывался в кармане одного из нас.

Он был красив, изыскан, элегантен. Прекрасно знал этикет, свободно говорил на нескольких языках. И в то же время был прост, отзывчив и доступен как истинный аристократ. Когда в театр приезжали иностранные гости, Николая Петровича выпускали вперед. Театр гордился своим представителем. Одновременно артисты немного над ним подтрунивали. Из уст в уста передавали анекдотические истории о столкновениях графа с советской действительностью…

В керосиновой лавке продавец осадил его:

– Обождешь! Не граф Шереметев!

– Да нет, товарищ, я как раз и есть граф Шереметев, так что ждать не буду».

В середине тридцатых годов Театр имени Вахтангова получил в качестве дома отдыха бывшие постройки Шереметевых в Плескове. Обслуживающий персонал, набранный из старых графских слуг, и жители окрестных деревень помнили Николая Петровича еще ребенком. Когда он впервые приехал в отпуск с женой, среди местных случился переполох. Зато повар с удовольствием готовил их сиятельствам отдельно и подавал сам. Крестьяне приходили к господам с подарками, отвешивали им поклоны. Цилюша, как самая настоящая графиня, принимала подношения и щедро награждала за них.

Отдыхающие артисты наблюдали за этой идиллией и, разумеется, изощрялись в шутках. Действительность, как говорится, к тому располагала. Граф и графиня общаются со своими людьми, а вокруг – советская власть!

Николай Петрович погиб на охоте в 1944 году при невыясненных до конца обстоятельствах. Мансурова больше замуж не выходила. Всю дальнейшую жизнь помогала изо всех сил своим и его родственникам.

Тут никак нельзя пройти мимо одного чрезвычайно удивительного обстоятельства. В тридцатые годы шла лютая борьба молодой власти с классовым врагом, закончившаяся трагическими репрессиями. А в Театре имени Вахтангова, словно в некой резервации, процветал рассадник «классово чуждых и социально опасных элементов». Граф женится на еврейке, и они вместе спокойно трудятся. Удивительно! Но таков был этот уникальный театр.

Другие яркие и своеобразные коллективы подвергались травле, их разгоняли, закрывали. Известна участь Мейерхольда, Таирова, Михоэлса и судьба их трупп. А театр Вахтангова процветал, сохранял живую, оригинальную стилистику, искрометность, нарабатывал свои традиции, из года в год накапливал их. Его великолепные спектакли, такие как «Принцесса Турандот», «Соломенная шляпка», «Мадемуазель Нитуш», «Слуга двух господ», «Сирано де Бержерак», советская театральная критика не упрекала в формализме, конструктивизме, буржуазной идеологии. Почему?

Частично эту непростую загадку разгадал Юрий Елагин в своей книге «Укрощение искусств». Он объяснял неслыханный феномен устойчивой популярности и некоей непотопляемости Театра имени Вахтангова тем, что к нему благоволили партийные и советские руководители. Да, в двадцатые и тридцатые годы завсегдатаями его были члены правительства, в том числе и Сталин. У него было даже свое место в шестом ряду партера.

Власти хорошо снабжали театр материально, не обходили артистов званиями и наградами. Когда большинство москвичей обитало в коммуналках, многие вахтанговцы уже имели отдельные квартиры. Получается, что их подкармливали из государственных закромов, разве нет? Так советская власть тем и отличалась от других форм власти, что поддерживала всю громадную сферу культуры. Может быть, Большой, Малый, МХАТ и другие известные столичные театры получали меньше благ? Ничуть не бывало.

Тут решающее значение имело то, как эти блага распределялись в самих привилегированных творческих коллективах. Устраивалась ли вокруг раздачи поощрений и материальных льгот недостойная закулисная возня, или все проходило открыто, по справедливости, каждому воздавалось по его труду и таланту.

Вахтанговский театр тем и отличался, что в нем никогда не процветало поощрение интриг и доносов. Наоборот, люди, служившие там, действовали по «мушкетерскому» принципу: один за всех, и все за одного.

Уже упомянутого здесь Николая Шереметева органы брали добрую дюжину раз, и всегда руководство театра, партийная, профсоюзная, комсомольская организации спешили ему на помощь. Чаще всего она была эффективной и оказывалась не только графу. Многие артисты и работники театра попадали в крутые передряги и выбирались из них. Потому как и в органах, и в партийных верхах отлично знали, что в Вахтанговском театре никто не играет в политику. Даже бывшие графья и генеральские отпрыски предпочитают здесь играть для зрителей на сцене, а не тайно покусывать руку дающего.

Почему я столько говорю о событиях, в которых мой герой не мог участвовать просто потому, что связал свою судьбу с театром уже после смерти Сталина? Причина в том, что самое непосредственное участие в них принимала его главная вахтанговская наставница Цецилия Львовна Мансурова. Василий Семенович перенял от нее многое, если не все то, чем славен этот уникальный коллектив, что напрямую связано с Евгением Багратионовичем Вахтанговым. На сегодняшний день Лановой является главным вахтанговцем в творческом коллективе.

А Цилюшу хоронили 22 января 1976 года. Василий Семенович рассказывал автору сих строк, что крепкие морозы, стоявшие в столице, вдруг ослабли, словно отпускали усопшую. Смерть пришла к ней как спасение от разлуки с любимой сценой, где она сыграла десятки выдающихся ролей, от принцессы Турандот в двадцать втором году до бабушки Лизы из «Человека с ружьем» Николая Погодина в семидесятом. Гроб с телом был установлен в фойе театра.

«Я стоял в почетном карауле, подавленный ее смертью, – вспоминал Василий Семенович. – И как-то особенно отчетливо именно тогда понял, что с уходом этой величайшей актрисы прерывалась одна из последних живых нитей, ведущих к гениальному Вахтангову».

Упокоилась Мансурова рядом с мужем на Новодевичьем кладбище. Бывал я на их могиле. Один надгробный памятник на двоих.

Никогда не забуду одного чрезвычайно примечательного случая. На вечер памяти Мансуровой, о котором тут упоминалось, Лановой пришел к самому его окончанию – был занят в спектакле. Он с такой вдохновенностью рассказал о своей учительнице, что благодарная публика долго не отпускала его со сцены. Несколько девушек, надо полагать его фанаток, преподнесли артисту цветы. Василий Семенович всякий раз клал их возле портрета Цецилии Львовны.

Я встречал артиста на проходной Дома актера. Никто, кроме меня, не видел, как Лановой опустился за кулисами на колени и положил к портрету Мансуровой собственный букетик гвоздик.

Семь лет простоя

Год выхода на экраны страны фильма «Как закалялась сталь» ознаменовался для Ланового еще одним важнейшим событием его жизни. Он окончил «Щуку» и был принят в труппу Театра имени Вахтангова.

Выбор руководства театра конечно же оказался не случайным. Еще на последнем курсе училища Василий прекрасно сыграл Ахмета в спектакле «Чудак» по Назыму Хикмету. Этот выдающийся турецкий поэт, прозаик, сценарист, драматург, основоположник национальной революционной поэзии, проведший большую часть своей взрослой жизни в тюрьме или в изгнании, без преувеличения восхитился игрой Ланового. Вручая ему собственную книгу с дарственной надписью: «Лучшему Ахмету», он заметил, что нисколько не сомневается в блестящем театральном будущем Василия.