— Слушай, скажи правду, долго по камням стадо вели?
— Немного вели… по буграм…
Ольга вздыхает: «Что же теперь… Скрыть или сказать Матвееву? Нет, не скажу. Матвеев скорее всего сразу выгонит Хантазеева с работы и, чего доброго, под суд отдаст… А куда он… с семьей… Обсудим этот вопрос на партбюро».
Ольга раздвинула занавеску окна.
— Смотри!
Во дворе по изоляционному загону бродили тощие, хромающие олени. Хантазеев прильнул к окну. Ольга взяла со стола песцовую шкурку и, волнуясь, произнесла: — Вот эта шкурка песца — она стоит не так дорого! А смотри, сколько больных оленей в совхозе. Одна шкурка — двести больных оленей!
Хантазеев серьезно встревожился, раскрыл широко глаза, беззвучно зашептал:
— Оленю больно… оленю больно, — повернулся к Ольге.
— Прости, товарищ Ольга Ивановна… Спешили мы к сроку, на убой оленей вели… Мясокомбинату туши нужны — директор сказал.
Ольга положила руку Хантазееву на плечо:
— Всей бригаде покажи больных оленей, поговори с манси — погонщиками.
Хантазеев кивнул:
— Да, да! Больно оленю, больно… Нельзя, нехорошо так, — стоял растерянный и смущенный, держа в руке песца, — не знал, что со шкуркой делать.
— Песца не возьму. Мне он не нужен. А семье твоей пригодится. Девочке на воротничок. Не обижайся. Иди. Поговори с бригадой.
Хантазеев торопливо вышел. Ольга спокойно села за стол, достала из ящика стола свои записки, сделала заметки. Задумалась: «Распоряжения ветврачам отдала, осмотр закончен. Работа продолжается…» Посмотрела на стоявшие в углу, привезенные недавно бутылки с карболовой жидкостью, креолином и марганцовкой: «Ну вот, завтра начнем растирание ног оленей. Дезинфицирование ранений…»
Ольга почувствовала, как чьи-то горячие ладони закрыли ей глаза. «Что за мальчишество», — успела она подумать и вскрикнула:
— Слушайте! Вы? — обернулась и увидела пухленькое лицо фельдшерицы Марии. Халат на ней расстегнут, черные волосы растрепались по плечам — видно, бежала сломя голову. Стоит перед Ольгой, затаив дыхание, хитровато поджав губы, прищурив глаза, как будто дразнит чем-то…
Засуетилась около Ольги, начала шопотом, переходящим на крик:
— Ой, Ольга, Ольга! Кого я сейчас видела-а! — И, смеясь, полуобняла рукой главного ветврача.
Ольга убрала руки с плеч: «Что за панибратство такое», — нахмурилась, встала, выпрямилась и, не сдержав себя, зло спросила:
— Что это такое? Что за «Ольга»? Вы где — дома или на работе?
— Да я не по работе, а по личному… — застеснялась Мария. Голос ее дрогнул, пропали искорки в черных глазах, и уже нехотя, обиженно, Мария добавила:
— Комов пришел!.. Он здесь… на ферме…
Ольга почувствовала, как радостно забилось сердце, перехватило дыхание, как опустились руки оттого, что она не может вот сейчас броситься за дверь ветпункта к совхозной ферме, где сейчас директор школы Комов. «Комов, милый… Мария знает о нашей размолвке… Прибежала обрадовать, осчастливить, хорошая, наивная Маша». Стало неудобно перед Марией за то, что была груба с ней, хотелось обнять девушку, извиниться, но сдержалась — мягко произнесла:
— Машенька, — и виновато посмотрела в добрые черные глаза фельдшерицы, на ее молодое красивое лицо, залюбовалась: «Такую сразу полюбят. Вот уже и свадьба скоро у нее… Сколько раз к ней на работу приходил «на минутку» Петр. Счастливая Мария… Приглашала на свадьбу, а я отказалась. Мария ленится работать. Ругала ее несколько раз и по душам говорила — мало толку. Комов пришел… интересно зачем? По делу, или увидеть меня?»
Ольга подошла к Марии, и повернув ее к себе спиной, туго завязала тесемки халата:
— Товарищ Давыдова. Мы на работе. И, пожалуйста, зовите меня по имени и отчеству, или, если нравится товарищ главветврач.
Мария опустила голову, поправила волосы.
— Хорошо, Ольга Ивановна…
— Вот помогите мне переписать диагностику в месячную сводку…