Ольга продолжает говорить. Матвеев смотрит на нее в упор; у него вздрагивают щеки.
— Так, так, так! — Молчит, обдумывая что-то, грызет спичку.
— Вот как… дела-то наши… — Матвеев встает и, тяжело поднявшись, ходит по кабинету: — И чего вы раньше молчали? Я прошу вас, Ольга Ивановна, собрать ветперсонал и лично побеседовать. Это вы можете. Главное, обратить внимание на то, как серьезно наше сегодняшнее состояние, заставить задуматься, тревожиться… Под вашим началом шесть ветврачей женщин, не считая молодых фельдшериц… А то, знаете, этакое блаженное спокойствие в вашем хозяйстве, в вашем, — Матвеев усмехнулся: — «женском монастыре»…
Ольга встала.
— Ну, знаете, товарищ Матвеев! — взметнулись брови, закусила нижнюю губу: «Что же ему сказать обидное, что же? Да нет, ничего не скажешь. Прав он». Проглотила сухой комок в горле, устало опустила руки, произнесла:
— Ну… знаете…
Матвеев крякнул, отвернулся к окну, разгладил загнутый угол диаграммы.
— Знаю.
Ольга вздыхает и удивляется матвеевскому спокойному «знаю».
Он выдвинул ящик стола, забарабанил пальцами по календарю.
Ольга подсунула Матвееву папиросы. Отошла к окну.
«Уже темно. Падает снежок. Он такой мягкий, теплый, легкий и чистый». Ольге захотелось пойти на улицу, ступить на землю, подышать.
«Все хорошо. Наладится работа. Комбинаты будут получать после плановых убоев хорошее жирное мясо. Жалоб не будет».
Матвеев курит жадно, долго держит дым во рту, надувает щеки — отдыхает. Ольга смотрит из окна на ограду. Ограда железная, крепкая, витая: «Ее привезли издалека, из Сибири. Вот и я тоже издалека. Но я не крепкая, не железная. Комов… это фамилия. А человек? Он милый, не такой грубый, как Матвеев. Я и Комов — пара, да? А почему нет? Он любит меня. — я это знаю. Люблю ли я? Были интересные встречи, были разговоры о свадьбе. Он сделал предложение мне выйти за него замуж. Но тогда я его не любила. А теперь? А теперь… не знаю…»
— Ольга Ивановна, что с вами? — слышится тихий голос Матвеева.
— Со мной?
Земля стала светлой, тонкая железная ограда расплывается, почему-то часто моргают глаза. «Чуть не расплакалась».
Матвеев посмотрел ей в глаза, одергивая френч и приглаживая лысину, как бы извиняясь за то, что ей стало грустно. Мягко проговорил:
— Что нужно сделать? Садись, Оленька. Попробуем созвать совещание всех работников совхоза.
Ольга спрашивает:
— Завтра совещание?
— Нет, после представления вами «обещанных письменных соображений», а пока, — Матвеев оторвал лист от настольного календаря, пишет быстро, мелко. — Вот вам памятка, — потянулся: — Да-а-а. В этом месяце, уважаемая Ольга Ивановна, плановый убой…
Ольге смешно и почему-то становится легко, она иронизирует над Матвеевым: «Плановый убой, плановый убой! Перестроим работу. А вот личную жизнь попробуй перестроить. Кто сделает так, чтоб я была с Комовым вместе. Он в последнее время стесняется говорить о любви. А я хочу быть уверена в нем. Я гадаю, сомневаюсь, капризничаю, наконец! Кто он такой, да полюблю ли я его. А вдруг он не тот идеал, о котором я мечтала и чей образ создала в эти годы?! Может быть… бросить все: совхоз, работу, хозяйку, у которой живу, крики Матвеева, эту холодную землю, в общем Север, — уехать в родной город… Но работа? Замахнулась-то как? И вдруг такая трусость. А диссертация, что это — игра в кошки-мышки?! А Комов?! Здесь останется? Что-то в нем хорошее, теплое и родное». Она вдруг поняла, что нельзя ей так дальше жить одинокой. Остро захотелось каждый день быть счастливой и слушать дома голоса мужа, детей…
Матвеев что-то записывает в блокнот. Ольга молчит.
Ей хочется уйти домой, умыться холодной водой, расчесать перед зеркалом волосы, переодеться в халат, прилечь, смотреть в потолок и просто вот так, лежать, дышать и ни о чем не думать. Это не пессимизм, не хандра, а минуты покоя для души и тела. А потом снова — дела, заботы. Будут проходить минуты, стрелка отсчитывать часы. Жизнь будет идти вперед.
Матвеев кончил писать. Ольга ожидает. Она спрашивает:
— Все? Что еще?
Звонит телефон. Матвеев вздрагивает, берет трубку.
— Что? Кто? Громче! Не слышно! — Надулись жилы на шее. Произнес удивленно, грубовато.
— А-а-а! Здравствуй, главный инженер. Што, не нравятся олешки?! Ха-ха!